Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

Андрей Белый

Multithumb found errors on this page:

There was a problem loading image http://www.tass-ural.ru/kino/1203199376_belyjj__na_rubezhe_dvukh_stoletijj_trekhtomnik.jpg

1203199376_belyjj__na_rubezhe_dvukh_stoletijj_trekhtomnik.jpg..."Некто" поймал себя на том, что вполне бессознательно насвистывает современную русскую песню "И, как один, умрем — в борьбе за это".
Такими словами описывал Андрей Белый собственный патриотизм, неожиданно взыгравший в нем после пересечения советско-латышской границы. Он ехал через Ригу из Москвы в Берлин. Он, можно сказать, бежал из Москвы. Сперва его не выпускала организация, которая звалась ЧК, Чрезвычайка. Решил уехать тайно. Чрезвычайка узнала и об этом. У него сделалось нервное расстройство. Дальше он рассказывает: "Тут умер Блок, расстреляли Гумилева; и - устыдились: молодежь стала кричать: "Пустите Белого за границу, а то и он, как Блок, умрет!"
Шли пока что 20-е годы. Отпустили.
Он устремился за границу вслед за невенчанной женой, Асей Тургеневой. А она устремилась от него. Из их встречи ничего не вышло. Белый ударился в вино и модный танец фокстрот, не вылезая, по его собственным словам, из бесконечных "плясулен — маленьких, огромных, средних, приличных, полуприличных, вполне неприличных". "Из плясулен", из нервного упадка, из Германии его вытянула Клавдия Николаевна, Клодя, маленькая женщина с гладко зачесанными русыми волосами и большими глазами, преданно смотревшими на Андрея Белого.
"Хотя мои нервы и были забронированы жизнью на Западе, они бы не вынесли, если бы в лице К.Н. Васильевой я не нашел душу, которой бы мог сказать "все как есть", и этим правдивым словом сказаться действительно", — нелепый, чуть ли не бюрократический язык выдает смятенную сложность переживаемого.
Но до Клоди была еще целая жизнь.
Однажды он заказал себе визитные карточки: "Кит Китович Кентавров". Кит — что-то мощное. Кит Китович — мощное вдвойне. Кентавр — двойственное, двойническое.
Он всегда хотел быть чем-то иным, чем был. Потому брал другие имена.
Андрей Белый — тоже придуманное имя. На деле его звали Борис Бугаев.
Он был сын профессора Московского университета по математике и сам изучал математику. Он говорил о себе: "Я не профессионал; я просто ищущий человек; я мог бы стать и ученым, и плотником". Стал — поэтом. Но мир корпускул Бора и Максвелла, система атомных весов Менделеева волновали его с тою же силой, что таинство поэзии. И с тою же силой волновала дочь Менделеева — Люба.
Мучительные отношения троих: Андрея Белого, Александра Блока и его жены Любы Менделеевой — быль и легенда серебряного века.
В ту пору красоту Андрея Белого сравнивали с ангельской: необычайно близко поставленные сияющие голубизной глаза в темных ресницах и бровях при пепельной белокурое™ волос, чистое,  вдохновенное лицо с высоким лбом.
Лицо Александра Блока кто-то назвал замкнутым.
Зинаида Гиппиус тонко заметила разницу между ними: Блок — серьезный, правдивый, верный. Боря Бугаев, по ее выражению, - воплощенная неверность. У Блока внутренняя зрелость; громадная эрудиция вместо взрослости у Бори Бугаева. Между ними — статная, крупная красивая женщина Люба, прелестная игрой света в глазах и улыбке.
Весною 1906 года они пришли к Блоку в кабинет: "Нам надо с тобой поговорить". Он выслушал: "Что ж... Я рад".
"О, до чего она меня измучила! Меня и его..." — восклицал Андрей Белый, невзросло перекладывая на женщину ответственность за все.
Но, может быть, он и не ее любил вовсе -а его через нее. Как один поэт любит другого. Белый мечтал о знакомстве с Блоком: "Как я ждал его! Ночь перед нашей встречей я провел без сна. Я даже не ложился... Завтра... Но я боялся не дожить до завтра... Я его слишком любил. Я боялся, что его поезд сойдет с рельс,  что он погибнет в автомобильной катастрофе, так и не встретившись со мной".
И странное провидение: "Тут же почувствовал - наша встреча не пройдет мне даром. Я за нее заплачу. За все заплачу... И заплатил".
Люба, сама измученная, вернулась к Блоку. Блок с нежностью ждал ребенка, зная, что ребенок не от него. Выбрал имя — Митя. Митя умер на 8-й или 9-й день.
"Я разбил их жизни", — твердил Андрей Белый.
Любовь к Блоку он пронес через все годы,
Отношения с экстравагантной женой редактора книгоиздательства "Гриф", писавшей под псевдонимом Нина Петровская, складывались трагикомически. Нина Петровская носила огромный деревянный крест на черном платье в знак чувств, не находивших должного ответа. Молитвенные настроения перемежались — в попытках забыться — алкоголем, морфием, азартной игрой в "железку" в литературном клубе. В один прекрасный день в ее руках появился револьвер: она выстрелила в своего несчастного возлюбленного. Впрочем, здесь свидетельства расходятся — в кого выстрелила: в Белого или Брюсова, поскольку Белый к тому времени уже миновал, наступил Брюсов.
Искренность каждого шага, изломанность походки и тайная последовательность пути — удел поэта, ведомого гением.
Серебряный век озарил своим блеском множество фигур. Александр Ремизов, культурнейший писатель эпохи, назвал двоих: "Из всех моих современников Бердяев и Андрей Белый гениальны".
Клодя, невеличка, Машенька, Любочка — как любовно называл Андрей Белый свою последнюю жену, — записывала процесс рождения у него стихов. Он становился подобным каменному изваянию, казалось, вокруг закручивалась гигантская воронка с невидимым бушующим пламенем, он был центром. Между прочим, он как-то увидел объявление: "Ток высокого напряжения. Не подходите. Смертельно" — и, пораженный, заметил: то же может быть и в человеке, не только в машине. Когда читал только что законченное стихотворение, Клодя не узнавала его: в нем проступал к«кой-то иной облик.
В прозу он вступал трудно, нехотя, как будто до последнего момента желая отвести нависший над ним рок и зная, что не отведет. Час наставал, роман начинался, как болезнь, следовали 5—6 лет этой болезни до выхода из нее. Такие были циклы. Так писались "Петербург", "Москва", "Записки Котика Летаева". Но уж если, по его собственному выражению, "котлы разогреты", его нельзя было остановить. Он говорил: "Вот если теперь что-нибудь сдернет с работы, то может последовать взрыв. Могу заболеть не на шутку. Теперь уже нельзя тормозить. Нельзя сказать "стоп" на полном ходу... Перекалечит".
Требовательность к себе — фантастическая. Он делился своей "кухней": "мне нужно и переть из Кучина в Москву, чтобы доразглядеть архитектуру такой-то улицы, и лупить к закату: и ограбить сегодня синий лес, ибо выпавший иней мне нужен для такого-то отрывка; и если я не зарисую его в нескольких звуковых фразах, я его безвозвратно теряю...". Запоминания впечатлений он именовал своими "кодаками". То есть моментальными снимками. Взгляд суживался, глаза быстро перебегали с предмета на предмет, ни на чем не задерживаясь, Клодя считала, что он в этот момент не видит. Она называла это: мыслит глазами. Если он работал над мемуарами, статьями, лекциями (о философии культуры, о кризисе сознания, о России Блока и о многом другом), язык был относительно прост; ткань художественной прозы ткалась иначе. "Прошивать звуковые узоры", "перекраивать цельный отрез" — его выражения. Ритм, интонация, дыхание волновали его так же, как идеи и образы. Стихи, несмотря на наития, переделывались по пять, семь, десять раз.
Однажды он вдруг замер, услышав неразличимые звуки над горной речкой на Кавказе. И заговорил о языке будущего, что явственно различает его, до ощущения на языке, до особых движений гортани, до тонкой вибрации связок, но не умеет повторить, потому что голосовой аппарат человека еще не готов, гортань должна измениться, отвечая законам неведомой фонетики.
"Пенье птиц, рокот моря, плеск ручья, крик животных, шелесты трав, шумы лесные, порывы ветров, громовые раскаты объединятся и свяжутся в непредставимую нынче ритмично певучую ткань", — сказал он. ^
Его собственную манеру речи передает писательница Ирина Одоевцева: "рассыпавшийся блестками, искрами и брызгами в яростном водовороте слов и образов... как на качелях взлетавший на доказательствах, рушащийся в бездну отрицания и закруживающий, как на карусели, слушателя, до отупения, до головокружения..."
Ему было известно, что подлинное произведение искусства дорого оплачивается, нужны горы усилий для его создания, на жизнь остается мало, потому художник в жизни часто выглядит безвольным, неприбранным, ему некогда прибираться. Клавдия Николаевна вспоминала, что все было проблемой: заполнить анкету, написать доверенность, купить билет на вокзале, развязать шнурок на ботинке. Неумение распространялось на жизнеустройство в целом. Он жаловался: "Жить не умею. Чем же я виноват, что так устроен, что не могу вырывать себе блага; и не умею вне правил проскальзывать. — И заканчивал вовсе уныло: — Мне жить нельзя...".
В действительности в нем была необъяснимая жизнестойкость. Как-то раз попал под колеса трамвая и выпрыгнул из-под них. Не волевое действие, а приказ подсознания его спас. В другой раз ему вздумалось погладить медведя, и нога моментально оказалась в медвежьих клыках. Он негромко потребовал: дайте палку. Взяв, ударил зверя по носу. Кто ему подсказал, что это единственное слабое место у мишки? Каким образом его рука знала то, чего он не знал? Кстати, его домашнее ласковое прозвище — Мишенька. В третий раз прошел по карнизу стены дома, как по тротуару. Так же бродил по кручам, почти отвесным, вызывая у Клоди леденящий страх. Ему часто хотелось подглядеть, подслушать, что совершается по ту сторону сознания. Отсюда, видимо, привычка быстро переворачивать на обратную сторону любую вещь, какая попадала ему в руки, книгу, камень: как бы успеть увидеть тайное.
Он уходил в игру, шутку, смех — чтобы не уходить в депрессию. Если все же не удавалось, лежал мрачно лицом в стену.
О, обступите — люди, люди: Меня спасите от меня...
Тогда случались "пожары головы": приливы, бессонницы, многодневные мигрени.
Клодя умела справляться с ними. Тихой лаской, неизбывным вниманием, беззаветной любовью.
Их близость была полной, "...мы с К.Н. ВМЕСТЕ (и работаем, и морально мыслим, и вместе ищем, взявшись за руки) уже с 1918 года" — из письма Андрея Белого. А между тем и у них было не все гладко. Долгое время, не желая идти против воли матери, Клавдия Николаевна формально оставалась чужой женой. Они заключили официальный брак всего за четыре года до его смерти.
"Excelsior... amans amare!"—"Выше, через любовь к любви!" — кредо Андрея Белого.
Он ушел морозным январским днем.
Один из друзей сказал о нем: "Он весь был — музыка... он был весь детскость... взгляд... ребенка-гения... какая-то детская беззащитность...".

Ольга КУЧКИНА