Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

Главная Биографии Русские писатели Когда говорит гитара

Когда говорит гитара

1l.jpgКакие чувства заложены в песнях, сотворенных истинной Любовью?

Чаще всего это, конечно же, радость, восторг, нежность, мечтательность, а вместе с ними нередко и печаль-кручина, если любовь безответная или омрачена разлукой.

Но есть еще песни, в которых преобладает всепоглощающее чувство любви-страсти, и тут прежде всего вспоминается эксцентричная, взрывная, пронзающая трагическим надрывом и какой-то вакхической безоглядностью, хватающая за душу "Цыганская венгерка" Аполлона Григорьева.

 

Две гитары, зазвенев,
Жалобно заныли...
С детства памятный напев,
Старый друг мой — ты ли?..


Вспомнили?

...Звуки все напоены
Негою лобзаний.
Звуки воплями полны
Страстных содроганий...


Стонущий, поющий и одновременно пляшущий ритм этого произведения требует и особого музыкального сопровождения, и автор слов "Венгерки" избрал для этого семиструнную гитару (рояль, баян, гармоника тут вряд ли годятся), ибо, по его мысли, только на гитаре можно "выщипать" весь этот калейдоскоп звуков. К слову сказать, Ап. Григорьев написал музыку и к другому своему знаменитому романсу "О, говори хоть ты со мной, подруга семиструнная!..", который тоже прекрасно исполнял под "щипковые аккорды своей "подруги".

Творец "Цыганской венгерки" Аполлон Александрович Григорьев (1822—1864) — может быть, самая загадочная фигура в русской литературе (за исключением разве что Н.В. Гоголя). Самобытный поэт, незаурядный прозаик, выдающийся мыслитель, гениальный литературный и театральный критик, опередивший свое время, он не всегда признавался даже теми, кто всегда плелся в хвосте событий. Он прожил недолгую, но чрезвычайно бурную жизнь неприкаянного скитальца, с неукротимой тягой к личной свободе, и непримиримого борца за торжество высших жизненных идеалов, но "все идеальное есть не что иное, как аромат и цвет реального". Не случайно образ этой недюжинной личности стал в русской культуре воплощением многогранности, широты русской натуры, символом русской судьбы.

"Он — единственный мост, перекинутый к нам от Грибоедова и Пушкина: шаткий, висящий над страшной пропастью интеллигентного безвременья, но единственный мост", — писал о Григорьеве в 1915 году Александр Блок, ставя его имя рядом (и даже и чем гч выше!) к А», госиским и Толстым. Блок ведет речь не о значении Григорьева-литератора, а о его мятущейся, пребывающей в постоянном напряжении судьбе великого искателя истины.

Ап. Григорьев был поистине одним из последних великих русских идеалистов-романтиков, всеми фибрами души ненавидящий утилитарный подход к искусству. Он всегда верил, что само искусство является жизнетворческим ("только живое, только рожденное, только принявшее плоть и кровь, живет и действует"  и не признавал его рабской зависимости от окружающей действительности, про которую толковали его оппоненты, иронически окрещенные им "кабинетными теоретиками". Имея очень ранимый и в то же время ярко бунтарский характер, он часто влюблялся, был жаден до жизни, до ее крайних пределов, много "ди-онисийствовал" и поэтому зачастую оставался не понятым даже ближайшими соратниками и единомышленниками. Отсюда — не покидающее чувство одиночества, умноженное на всегдашнюю житейскую неустроенность и нескладности личной жизни.

Страданий, страсти и сомнений
Мне суждено печальный след
Оставить там, где добрый гений
Доселе вписывал привет...


Внешняя жизнь Ап. Григорьева выглядит довольно заурядной. Уроженец Москвы, он провел в первопрестольной детство, отрочество, юность, закончил университет и начал вести образ жизни профессионального литератора, широко публикуясь в авторитетных московских и петербургских литературных журналах "Москвитянин", "Отечественные записки", "Русское слово", "Время" и других, испытывая всю жизненную материальную стесненность, а порой приходилось, как он сам говорил, "нищаться"...

Рано осознав свое литературное призвание, наделенный исключительно проницательным и глубоким умом, тонким художественным вкусом и способностями аналитика, Григорьев испробовал свои силы во многих литературных жанрах и везде добился замечательных результатов. Начал он как поэт, но особо велики его заслуги в литературной критике, где он, развивая эстетические традиции Белинского (а нередко и полемизируя с ними), опираясь на достижения близких по духу современных ему художников слова — прежде всего Пушкина, Гоголя, Островского, Тургенева, — создал самобытную критическую систему, которую сам назвал "органической критикой". Ее принципы да и сама страстная, проповедническая критика Григорьева обретают все большее количество последователей в наши дни, что подтверждает непреходящее значение критических открытий Аполлона Александровича. Не утратили художественной значимости и его прозаические произведения, особенно автобиографическое повествование "Мои литературные и нравственные скитальчества".

Следует, однако, отметить, что были периоды (в конце прошлого и во второй четверти нынешнего веков), когда литературно-критическое и прозаическое творчество Ап. Григорьева не вписывалось в рамки литературной социологизации и предавалось незаслуженному забвению. Но и в ту сумеречную пору в каждом уголке России знали и пели григорьевскую "Цыганскую венгерку" и ее родную "сестру" по жанру "О, говори хоть ты со мной...".

Оба стихотворения, которые, как уже сказано, сам Григорьев переложил на музыку и исполнял под аккомпанемент гитары, были написаны в 1857 году, вошли в стихотворный цикл "Борьба", посвященный неодолимо-страстному чувству поэта к Леониде Яковлевне Визард. Это была всепоглощающая, но безответная романтическая любовь-страсть, явившаяся если не истоком, то громадным усилителем и григорьевских загулов, и его увлечения цыганщиной, его безутешных страданий.
Любовь-страсть вообще должна быть в представлении Григорьева и была для него и разрушительницей и основой жизни. Но как и всякий подлинный поэт, Ап. Григорьев сумел передать в этих стихах сумятицу жизненного карнавала с потрясающей подлинной убедительностью, заразить нас, читателей, желанной взвихренностью этой карнавализации и музыкальной озвученностью их струнными всхлипами и стонами гитары.

А кому неведомо, что по-настоящему гитара говорит только тогда, когда к ней прикасаются страстные руки стихийного творца-художника. И только тогда она волнует, будоражит наши души, взывает к многоцветью чувств.

Николай КУЗИН,
г. Екатеринбург