Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

На краю земли ч.2

b_250_250_16777215_0___images_stories_foto_i_2l.jpgВ своей повести Некрасов рассказывает о том, что видел своими глазами его герой, что пережил, испытал на своей шкуре.

И когда летом 1942 года после сокрушительного удара немцев, воспользовавшихся грубыми ошибками советского командования, отступал в разбитых наголову частях на восток, как тогда говорил, "драпал" к Волге, к Сталинграду.

И когда немецкая авиация обрушилась на город, превратив его в огромный пылающий костер, -вот как об этом рассказывается в повести Некрасова "Город горит. Даже не город, а весь берег на всем охватываемом глазом расстоянии. Трудно даже сказать — пожар ли это. Это что-то большее. Так, вероятно, горит тайга — неделями, месяцами, на десятки, на сотни километров. Багровое клубящееся небо. Черный, точно выпиленный лобзиком, силуэт города. Черное и красное. Другого нет".

И когда на улицах города, вернее в его развалинах, почти у самого берега Волги — каких-нибудь двести метров, разыгрались невиданного ожесточения бои — за переходящий из рук в руки дом, лучше сказать то, что от него осталось, какой-то полузасыпанный подвал, остатки стены.

Все это воссоздается в повести в несочиненных, непререкаемо точных, неповторимых подробностях — психологических, бытовых, батальных.

Деление это, разумеется, условное, детали сливаются, прорастают друг в друга. "Есть детали, — замечает в повести Некрасов, и тут ключ к ее образной системе, — которые запоминаются на всю жизнь. И не только запоминаются. Маленькие, как будто незначительные, они въедаются, впитываются как-то в тебя, начинают прорастать, вырастают во что-то большое, значительное, вбирают в себя всю сущность происходящего..."

Когда-то Сергей Эйзенштейн посвятил своюч лекцию во ВГИКе разбору одного из эпизодов повести Некрасова. Талантливый режиссер, обладавший острым аналитическим зрением, убедительно раскрывал, как при абсолютной естественности, неподстроенности весома, многозначительна и многозначна в исповедуемой автором "В окопах Сталинграда" эстетике каждая подробность. Стоит, скажем, обратить внимание на ряд таких, казалось бы, невыразительных деталей, как цифры, которые время от времени без малейшего нажима, как бы мимоходом всплывают в разговорах персонажей. "Активных штыков двадцать семь штыков" — это в батальоне и не после самых жестоких боев. А это уже в Сталинграде: "В той дивизии человек сто, не больше. Две недели на том берегу уже дерутся". Детали эти необычайно существенны для понимания не только того, что делается вокруг героев, фронтовой обстановки, но и для того, чтобы постичь их душевное состояние. Я уж не говорю о таких, например, подробносгях: "Я помню одного убитого бойца. Он лежал на спине, раскинув руки, и к губе его прилип окурок. Маленький, еще дымившийся окурок". Или: "Я кидаю коробок. Он не долетает шага на два. Фу ты, чорт! Сидящий в воронке протягивает руку. Нет, не дотянулся. Мы оба не сводим с коробка глаз. Маленький, чернобокий, он лежит на снегу и точно смеется над нами. Потом появляется винтовка. Медленно, осторожно высовывается из воронки, движется по снегу, тычется в коробок. Вся эта операция тянется целую вечность. Коробок скользит, отодвигается, никак не хочет за мушку цепляться. У хозяина винтовки от напряжения даже рот раскрывается. В конце концов он все-таки зацепляет ее. Голова и винтовка исчезают. Над воронкой появляется легкий дымок". Или еще такая деталь: "Иногда сбрасывают по четыре небольшие аккуратненькие бомбочки, по две из-под каждого крыла, или длинные, похожие на сигару, ящики с трещотками, противопехотными гранатами. Гранаты рассыпаются, а футляр долго еще кувыркается в воздухе, а потом мы стираем в нем белье — две половинки, совсем как корыто".

Андрей Платонов, сразу же откликнувшийся на повесть неизвестного автора (еще до того, как она стала лауреатской) рецензией, отмечал, что автор "придает описанию войны, всему движению чувств и действиям человека, пребывающего в огне боя, необыкновенно ощутительную, живую, непосредственную конкретность; читатель все время живет в том потоке событий, в который вов-I лек его автор". Из всех этих ненамеренных, невыпяченных, непедалированных подробностей как бы сама собой складывается, выявляется не лежащая на поверхности, не обнаженная для дидактической наглядности главная мысль, главная идея повести. Она в том, что нечеловечески тяжкая битва "на краю земли" за город на Волге, ставшая переломом в ходе Великой Отечественной войны, была выиграна самоотверженностью, готовностью к самопожертвованию, глубоким патриотическим воодушевлением множества самых обыкновенных, на языке тех лет, рядовых защитников Сталинграда. Корень победы в том, что Пушкин когда-то в связи в Отечественной войной 1812 года назвал "остервенением народа", а Толстой в "Войне и мире" "дубиной народной войны".

В последней главе повести (но не в ее финале, не под занавес, что было бы для Некрасова слишком жирной точкой, вкус и чувство меры у него безупречны) автор словно бы подводит итог этим наблюдениям и размышлениям, столь для него важным. Дивизия, в которой служит Керженцев, добивает окруженных немцев в центре города. Длинной зеленой вереницей плетутся к Волге пленные. В блиндаже у саперов и разведчиков отмечают возвращение Керженцева из госпиталя. Неожиданно возникает разговор о победе. Приведу это место:

"Чумак переворачивается на живот и подпирает голову руками.
—    А почему, инженер? Почему? Объясни мне вот.
—    Что почему?
—    Почему все так вышло? А? Помнишь, как долбали нас в сентябре? И все-таки не вышло. Почему? Почему не спихнули нас в Волгу?
-       У меня кружится голова, после госпиталя я все-таки слаб.
-       Лисагор, объясни ему, почему. А л немножко того, прогулялось...
...Чумак спрашивает, почему. Не кто-нибудь, а именно Чумак. Это мне больше всего нравится. Может быть, еще Ширяев, Фарбер спросят меня, почему? Или тот старичок-пулеметчик, который три дня пролежал у своего пулемета, отрезанный от всех, и стрелял до тех пор, пока не кончились патроны? А потом с пулеметом на берег приполз. И даже пустые коробки из-под патронов приволок. "Зачем добро бросать — пригодится". Я не помню даже его фамилии. Помню только лицо его бородатое, с глазами-щелочками и пилоткой поперек головы. Может, он тоже спросит меня, почему? Или тот пацан-сибирячок, который все время смолку жевал. Если б жив остался, тоже, вероятно, спросился бы — почему? Лисагор рассказал мне, как он погиб. Я его всего несколько дней знал, его прислали незадолго до моего ранения. Веселый, смышленый такой, прибауточник. С двумя противотанковыми гранатами он подбежал к подбитому танку и обе в амбразуру бросил.

Эх, Чумак, Чумак, матросская твоя душа, ну и глупые же вопросы ты задаешь..."

Можно ли яснее, конкретнее выразить идею народной войны, воздать должное тем, кому мы обязаны дорого стоившей победой и в Сталинградской битве, и во всей, казалось, бесконечной войне? Как точно заметил Андрей Платонов в уже цитировавшейся мной рецензии: "В самом изображении наших воинов автор сумел раскрыть тайну нашей победы".

Повесть "В окопах Сталинграда" написана от первого лица, как и многие произведения писателей фронтового поколения, на ее примере убедившихся в достоинствах такой формы, в возможности такого повествования (стоит вспомнить "Пядь земли" Г. Бакланова, "Иван" В. Богомолова, "Мертвым не больно" В. Быкова, "Наш комбат" Д. Гранина). И как повесть Некрасова, они тоже  носят автобиографический характер. Сам Некрасов  подтверждает это, по разным поводам он рассказывает  о прототипах своих персонажей, о тех местах в Сталинграде, где разворачивается действие его произведения. Автобиографичность, близость к мемуарному жанру придают повести "В окопах Сталинграда" особого рода, можно сказать, интимную достоверность, резко приближают к читателю события и персонажей, делают его сопереживание главному герою полнее, глубже. Книга Некрасова действительно лишена, как сказал Твардовский, "внешне сюжетных, фабульных приманок", читателя увлекает напряженный лирический сюжет, органически включающий, однако, то и дело возникающие отступления — воспоминания героя, его размышления, его рефлексии.

Автобиографичность и лиризм, свободно льющееся повествование, организуемое внутренним сюжетом, как выяснилось впоследствии, были не просто особенностями повести "В окопах Сталинграда", а органическим свойством творческой личности и художественной манеры Некрасова, отчетливо проступающим во всем, что он написал, в том числе и в тех вещах, что созданы были уже на чужбине, в эмиграции: очерках "Записки зеваки" (1975), "Взгляд и нечто" (1977), "По обе стороны стены..." (1977), "Из дальних странствий возвратясь..." (1979—1981), повестях "Саперлипопет, или Если б да кабы, да во рту росли грибы..." (1983), "Маленькая печальная повесть" (1986). И чем полнее и ярче эти свойства реализовались, тем выше был художественный уровень некрасовской прозы, тем крупнее художественный результат.

Лучше всего это удалось ему в первой повести "В окопах Сталинграда". Она и стала его главной книгой, которая стоит в самом первом ряду лучших произведений о Великой Отечественной войне.

Л. ЛАЗАРЕВ