Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

Главная Биографии Русские писатели М. Ю. Лермонтов - поэт сверхчеловечества

М. Ю. Лермонтов - поэт сверхчеловечества

b_250_250_16777215_0___images_stories_foto_lermontov.jpgЛермонтов первый в русской литературе поднял религиозный вопрос о зле.

Пушкин почти не касался этого вопроса. Трагедия разрешалась для него примирением эстетическим. Когда же случилось ему однажды откликнуться и на вопрос о эле, как на все откликался он, подобно "эху":

Дар напрасный, дар случайный,
Жизнь, зачем ты нам дана?



— то вместо религиозного ответа удовольствовался он плоскими стишками известного сочинителя православного катехизиса, митрополита Филарета, которому написал свое знаменитое послание:

И внемлет арфе серафима
В священном ужасе поэт.

А.И. Тургенев описывает, минута за минутой, предсмертные страдания Пушкина: "...ночью он кричал ужасно, почти упал на пол в конвульсии страдания. Теперь (в полдень) я опять входил к нему; он страдает, повторяя: "Боже мой, Боже мой! что это?.." И сжимает кулаки в конвульсии".

Вот в эти-то страшные минуты не утолило бы Пушкина примирение эстетическое; православная же казенщина митрополита Филарета показалась бы ему не "арфой серафима", а шарманкою, вдруг заигравшею под окном во время агонии.

"Боже мой, Боже мой! что это?.." — с этим вопросом, который явился у Пушкина только в минуту смерти, Лермонтов прожил всю жизнь.
"
Почему, зачем, откуда зло?" Если есть Бог, то как может быть зло? Если есть зло, то как может быть Бог?

Вопрос о зле связан с глубочайшим вопросом теодицеи, оправдания Бога человеком, состязания человека с Богом.

"О, если бы человек мог иметь состязание с Богом, как сын человеческий с ближним своим! Скажу Богу: не обвиняй меня; объяви мне, за что Ты со мною борешься?"

Богоборчество Иова повторяется в том, что Вл. Соловьев справедливо называет у Лермонтова "тяжбою с Богом"; "Лермонтов, — замечает Вл. Соловьев, — говорит о Высшей воле с какою-то личною обидою".

Эту человеческую обиженность, оскорбленность Богом выразил один из современных русских поэтов:

Я — это Ты, о Неведомый,
Ты, в моем сердце обиженный.

Никто никогда не говорил о Боге с такой личною обидою, как Лермонтов:

Зачем так горько прекословил Надеждам юности моей?

Никто никогда не обращался к Богу с таким спокойным вызовом:

И пусть меня накажет Тот, Кто изобрел мои мученья.
Никто никогда не благодарил Бога с такой горькою усмешкою:
Устрой лишь так, чтобы
Тебя отныне
Недолго я еще благодарил.

Вл. Соловьев осудил Лермонтова за богоборчество. Но кто знает, не скажет ли Бог судьям Лермонтова, как друзьям Иова: "...горит гнев Мой за то, что вы говорили о Мне не так верно, как раб Мой Иов", - раб Мой Лермонтов.

В книге Бытия говорится о борьбе Иакова с Богом:

"И остался Иаков один. И боролся Некто с ним до появления зари. И увидел, что не одолевает его, и повредил состав бедра у Иакова, когда он боролся с Ним. И сказал ему: отпусти Меня, ибо взошла заря. Иаков сказал: не отпущу Тебя, доколе не благословишь меня".

Вот что окончательно забыто в христианстве - святое богоборчество. Бог не говорит Иакову: "Смирись, гордый человек!"

—    а радуется буйной силе его, любит и благословляет за то, что не смирился он до конца, до того, что говорит Богу: "Не отпущу Тебя". Нашему христианскому смирению это кажется пределом кощунства. Но это святое кощунство, святое богоборчество положено в основу Первого Завета, так же как борение Сына до кровавого пота - в основу Второго Завета: "...тосковал и был в борении до кровавого пота", — сказано о Сыне Человеческом.

Я — это Ты, о Неведомый,
Ты, в моем сердце обиженный.

Тут какая-то страшная тайна, какой-то "секрет", как выражается черт Ивана Карамазова, — секрет, который нам "не хотят открыть, потому что тогда исчезнет необходимый минус, и наступит конец всему". Мы знаем только, что от богоборчества есть два пути, одинаково возможные — к богоотступничеству и к богосыновству.

Нет никакого сомнения в том, что Лермонтов идет от богоборчества, но куда - к богоотступничеству или к богосыновству
—    вот вопрос.
—   
Вл. Соловьев не только не ответил, но и не понял, что тут вообще есть вопрос. А между тем ответом на него решается все в религиозных судьбах Лермонтова.

Как царь немой и гордый, он сиял
Такой волшебно-сладкой красотою,
Что было страшно,


— говорит Лермонтов о своем Демоне.

"Он не сатана, он просто черт, - говорит Ив. Карамазов о своем черте, — раздень его, и наверно отыщешь хвост, длинный, гладкий, как у датской собаки".

Вся русская литература есть до некоторой степени борьба с демоническим соблазном, попытка раздеть лермонтовского Демона и отыскать у него "длинный, гладкий хвост, как у датской собаки". Никто, однако, не полюбопытствовал, действительно ли Демон есть дьявол, непримиримый враг Божий.

Хочу я с небом примириться,
Хочу любить, хочу молиться,
Хочу я веровать добру.


Никто этому не поверил: но что это не ложь или по крайней мере не совсем ложь, видно из того, что Демон вообще лгать не умеет: он лишен этого главного свойства дьявола, "отца лжи", так же как и другого — смеха. Никогда не лжет, никогда не смеется. И в этой правдивой важности есть что-то детское, невинное. Кажется иногда, что у него, так же как у самого Лермонтова, "тяжелый взор странно согласуется с выражением почти детски нежных губ".

Сам поэт знает, что Демон его не дьявол или по крайней мере не только дьявол:

То не был ада дух ужасный,
Порочный мученик, о нет!
Он был похож на вечер ясный,
Ни день, ни ночь, ни мрак, ни свет.


Почти то же говорил Лермонтов о себе самом:


Я к состоянью этому привык;
Но ясно б выразить его не мог
Ни демонский, ни ангельский язык.
Но если Демон не демон и не ангел, то кто же?


Не одно ли из тех двойственных существ, которые в борьбе дьявола с Богом не примкнули ни к той, ни к другой стороне? — не душа ли человеческая до рождения? — не душа ли самого Лермонтова в той прошлой вечности, которую он так ясно чувствовал?

Если так, то трагедия Демона есть исполинская проекция в вечности жизненной трагедии самого поэта и признание Демона

Хочу я с небом примириться, — есть признание самого Лермонтова, первый намек на богосынов-ство в богоборчестве.

"В конце концов я помирюсь", — говорил черт Ивану Карамазову.

Ориген утверждал, что в конце концов дьявол примирится с Богом. Христианством отвергнуто Оригеново учение, действительно выходящее за пределы христианства. Тут какое-то новое, пока еще едва мерцающее откровение, которое соединяет прошлую вечность с будущей: в прошлой — завязалась, в будущей — разрешится трагедия зла.

Но кто же примирит Бога с Дьяволом? На этот вопрос и отвечает лермонтовский Демон: любовь как влюбленность, Вечная Женственность:

Меня добру и небесам
Ты возвратить могла бы словом.
Твоей любви святым покровом
Одетый, я предстал бы там,
Как новый ангел в блеске новом.


И этот ответ — не отвлеченная метафизика, а реальное, личное переживание самого Лермонтова: он это не выдумал, а выстрадал.

Дмитрии МЕРЕЖКОВСКИЙ