Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

"Чу! Трубы!"

Дмитрий Спиридонович Бисти был выдающимся графиком. Он иллюстрировал десятки книг. Среди ею авторов: Гомер, Островский, Маяковский, Багрицкий, Оскар Уайльд, Акутагава, Маршак...

—    Ненавижу, — говорил Бисти, — когда работаю без удовольствия...
—   
—    Я счастлив, — говорил Бисти, — могу сам многое делать в книге. Макет. Иллюстрации. Шрифт.
—   
—    Художник должен быть агрессивным, — говорил Бисти, — навязывать свою волю читателю...

Вы видите, как Дмитрий Бисти уверен в себе, экспрессивен и страстен. Если бы с космического корабля возможно было разглядеть людей, чье духовное сияние и тепло согревают многих других, — звездочку Бисти обязательно обозначили бы на планете Земля.

Бисти был человеком пульсирующим. Это не субъективное наблюдение, многие, бывавшие в мастерской известного графика, замечали то нетерпение', которое жило в его глазах и руках, беспокойно вертящих что-либо во время разговора. Рукам не хватало карандаша и резца.

Бисти — человек труда. Он стал им с того момента, когда подростком, работая на заводе, "научился с достаточным пиететом относиться к ремеслу". Он отдавал споим гравюрам по двенадцать часов в сутки и, как каждый квалифицированный мастер, любил спой груд.

Бисти был многознающ. Даже не захоти он этого, заставила бы работа: каждую иллюстрируемую книгу надо прочесть, и не однажды. Бисти — прекрасный собеседник, от него ждешь не подвоха, но мягкой поддержки, если споткнешься вдруг на полуфразе... Его разговор был соткан из парадоксальных мыслей и чуткого такта. И сам он ценил в человеке вслед за порядочностью именно такт.

Философ Бисти страстен, он человек ост-рочувствующий, натура его незаурядна и излучает избыток энергии, доставляющий беспокойство и ему, и другим. Во всяком случае, когда однажды графику пришлось встретиться с гипнотизером, тот отказался демонстрировать на нем свои "чары": наверное, помешал именно вышеупомянутый избыток энергии.

Из одного города Бисти умчался потому, что почувствовал приближение какой-то тревоги и беды. Низко стлалось стадо угрюмых черных туч, вспучивалась свинцовая река, в воздухе неродившимися умирали надежды. Бисти почувствовал это и уехал. Впоследствии впечатление мрачного города нет-нет, но возникало и прорывалось в его гравюрах.

Каков Бисти, такова и его графика.

Но сначала выясним; кто он в книге? Равнодушный пришелец, который, погостив, уйдет;' Добрый малый, которому хозяин-писатель всегда рад' Верный слуга читателя, подносящий на блюдечке, — только съешь? Товарищ по сражению? Кто он — соавтор или толкователь писателя?

Сам Бисти говорил так: "Раньше я считал себя скорее соавтором: Теперь считаю скорее толкователем". Думаю, все это неточно. Бисти — мыслитель. Он не популяризует, не дополняет, не разъясняет текст. Он размышляет по мотивам книги. Его можно сравнить с режиссером, который ставит фильм по мотивам литературного произведения. Бисти — режиссер немого черно-белого кино. Два контрастных цвета признаёт он: черный и белый, иногда как посредника к ним приглашает красный — не менее контрастный.

Режиссером он стал не сразу. Его иллюстрации к "Жажде жизни" Ирвинга Стоуна — заклинание волшебника, который только учится и смотрит в рот каждой фразе литературного произведения. Извиняет Бисти только то, что случилось это семнадцать лет назад... Сейчас заклинания Бисти пронизывают вашу душу трепетом, соединяя воедино восхищение, тревогу, иронию... Иллюстрации художника к новеллам японского писателя Акутагавы Рюноскэ называют самыми драматическими. Перед нами предстает сложный мир символов, перерастающих в события, и события, которые выглядят символами. Уплотненная стремительность жизни вдруг взрывается на каком-то неожиданном повороте. Люди проносятся в пламени собственного ада сомнений, совести, искушений. На месте взрыва возникают видения: впечатления изломанности отражаемого мира, его зыбкости и обреченности. Каждая гравюра — вопль. Эти иллюстрации отмечены на Международной выставке книги в Москве главной премией "Золотая ветвь". Иногда Бисти принимаешь не сразу. Так случилось с его иллюстрациями к ' Песни о Роланде", "Песни о моем Сиде"... Ожидаешь характеров, героики, лат и прочей средневековой бутафории. Получаешь мятущиеся скопища удлиненных фигур, закованных в железо, размахивающих мечами и копьями. В листах много воздуха, потому фигуры выглядят сиротливыми и брошенными... Но второе "прочтение" дарит тебе авторскую иронию: громкозвучные сражения оборачиваются драчками, а внутри нелепых железных рыцарей подозреваешь пустоту. Бисти требует возвращения, Бисти не отпускает, пока ты не отгадаешь все заданные им загадки. Бисти требует эрудиции, понимания, гуманности.

Встречи художника с Гомером длились десятки лет. Что помогло Бисти лучше понять Гомера' Осознание, что "...героике гомеровской поэзии гораздо больше отвечает не вазопись, а скульптура"? Нет. Мужество и художническая интуиция. Это его признание. Он отважился посмотреть на так называемую героику "Илиады" взглядом человека XX века, попробовавшего горького хлеба последней мировой войны. Традиционно внимающее отношение было отвергнуто. Потому эти древние греки с мускулистыми бычьими ногами в огромных шлемах, бесстрастно отсекающие головы, выглядят заурядными убийцами. Бисти ироничен, Бисти высмеивает, уже понимая, что и Гомер не тот застывший слепец, бездумно-торжественно поющий о походе греков на Трою. Гомер тоже был ироничен.

В иллюстрациях к "Илиаде" много символики. Намек, обозначение, рассказ-догадка все более присущи Бисти. В том есть известный смысл: художник рассчитывает на мыслящего и глубоко чувствующего человека, для которого не нужно нудно жевать. Смотришь на иллюстрации к Роланду и думаешь не о героике средневековья, а о Сервантесе... С Бисти-насмешником встречаешься в книге Итало Кальвино "Барон на дереве" — этакой утонченно-интеллектуальной сатире...

Вот и Гомер... Бисти создает короткие мечи, которых никогда у греков не было, — зато уплотняется пространство и драма боя "зримо выталкивается нам навстречу; сражающиеся сливаются в единое существо-чудовище, порожденное войной. Древние греки слышно-грузно бегают, красиво горят их корабли, как ни кощунственно это звучит. Но кощунственна сама суть происходящих событий. Потому Бисти совмещает карикатуру с эпическим повествованием. "В одну телегу впрячь неможно вола и трепетную лань"... Но в Илиаде" Бисти ирония сочетается со строгой последовательностью эпоса.

Художник побывал в Греции, Древней Греции прежде всего.

Велика ли роль художественного наития и предвидения» Когда по-настоящему увидел Бисти Грецию Гомера — только ли с ним беседуя или ощутив под ногами шероховатости земли, по которой бродил великий старец и его герои, оставшиеся в живых? Я спрашивал у Бисти: иллюстрировал бы он "Илиаду" иначе после путешествия по Греции? Бисти отрицательно качал головой: его представления и действительность совпали. С золотой маски Агамемнона, открытой Шлиманом, на него глянул неумолимо и бессердечно такой полузверь
-
получеловек, что Бисти содрогнулся.

Но в то же время, в то же время... "Одиссея" у Бисти уже другая. Свидание с родиной Гомера принесло впечатление истинности событий. И даже не прикосновение к желтому камню мрамора, искрящемуся на солнце; не открытие, что в Греции нет чистого горизонта — он "заставлен" островками (и они появятся на гравюрах); не удивление лимонно-терракотовой земле с низкорослой растительностью, истрепанной морскими ветрами; не великий гений Акрополя и прекрасная простота архаики — сам дух древности поднялся навстречу, очаровал и увел лабиринтами своих очевидностей и видений.

Лукаво улыбаясь, увлекая восторгом перед своей землей и людьми, ходил рядом с Бисти Гомер.
И к провидению многознающего и остроумного современного интеллекта добавилось ощущение материальности событий.

Бисти почувствовал себя истым древним греком.

Бисти побывал на корабле Одиссея.

В иллюстрациях к "Одиссее" уже больше настоящей драмы, психологизма, может быть, и потому, что Одиссей уже не воин, а странник..

Древний грек Бисти видит настоящих сладкозвучных сирен, полудев-получудищ; дикого Борея, изо рта у которого вырываются клинки ветров; грозные тени, вырывающиеся из Аида. Так ужаснуться или обрадоваться может только очевидец. А вот циклоп Полифем, озверело-бешено мечущийся по пещере, — все же ряженый. Как-никак, а Бисти из XX века...

Главный враг художника — статика гравюры. У циклопа он убирает одну ногу за скалу — и Полифем начинает скакать. Тень Одиссея, затосковавшего о родине на пиру, и тень певца диаметрально противоположны. А такого же не бывает. Но резкой сменой впечатлений, ирреальностью изображения Бисти создает движение, а значит — жизнь.

Фигурка Одиссея, скорбно изогнувшаяся на фоне огромного солнца-светила, напомнила другую, раннюю работу художника — иллюстрацию к "Жажде жизни" Ирвинга Стоуна. Добросовестный изорассказ, но одна, вот эта гравюра — уже настоящий Бисти. Обезумевший от всех несчастий, Ван Гог держит руками свою голову, готовую взорваться под напором немыслимых страданий... Темная ксилография изображает ярчайший солнечный день. Бисти показывает опаляющий день черным и иссушающим. Бисти нарушает форму и вырывает нам из клубка событий их нагую трепещущую душу.

В гравюре Бисти — публицист, романтик, сильный певец. Но есть в нем и иная, таящаяся в груди песня. Когда она звучит, художник призывает на помощь артистическую вольность офорта. Иллюстрируя сборник стихов и поэм А.Блока, он прибег к технике мягкого лака.

Суровый и ироничный бард Бисти смело и желанно входит в смятенный, очень личный мир поэта, насыщенный символами и предчувствиями.

Роза, гори, гори!
Чу! Трубы!..

Слова верного Бертрана из драмы "Роза и Крест" можно поставить эпиграфом к офортам Бисти. Они приопфыли, пусть на мгновение, тайники души художника, куда он пускает далеко не каждого, а возможно, и сам не всегда решается входить. Пылающая страстность, чеканная суровость, саркастическая ироничность утихают, и мы вдруг видим Бисти незащищенным и треггетным. Пусть простят меня за известную шероховатость сравнения, но и он, часто пгхэезжающий на своем ослике мимо стены, увитой розами, однажды, а именно сейчас, зашел в ' Соловьиный сад".

...Сладкой песнью меня оглушили,
Взяли душу мою соловьи...

Дождь роз, любимых цветов поэта, осыпается на мягко и уверенно обозначенный тонкой линией силуэт обнаженной женщины — Прекрасной Дамы.

Трубы света и тьмы, серебряные трубы — возвещающие, зовущие, возрождающие, вещие. В окружении труб низвергается в пропасть легкая фигура человека ( 'Возмездие ).

Я написал, что художник попал в сладкий плен "Соловьиного сада", но он не забылся там, ослик дождался его, и лом не заржавел...

Вслед Блоку и самому себе Бисти показывает и

Неслыханные перемены,
Невиданные мятежи...

Он создает символ — порыв знамени, поднимаемого упругой силой ветра в сумеречном предрассветье. Показывает нам и 'Двенадцать":

Их винтовочки стальные
На незримого врага...

Не стальная, рушащая поступь, а сумятица, круговерть боя. Монументальность уступает место ощущению отчаянно живой схватки, экспрессии сражения.

Художник умело соединяет очарование, символику и гражданский пафос Блока.

Бисти хотел разбить оковы плохого стандартного оформления, которые сдерживают и обедняют книжный текст. Для начала ему не терпелось устроить пир на весь мир. Создать книгу-карнавал, вольную пляску, кермессу. Иллюстрируя стихи поэта Курочкина,
он работал в технике офорта. Дал свободу шрифтам, соединил "небо" и "землю" книги, нарушил пропорции, законы композиции. И, возможно, создал новые.

Словом, Бисти хотел испытать универсальность мастерства и универсальность видения мира, отраженного в книге.

Бег времени и бег общества. Искусство, полагал Бисти, вращаясь между этими скоростями, должно претерпевать изменения. В будущем станковая живопись вернется к живописи настенной и наступит полное торжество фрески, что уже проглядывает и в наши дни. Портреты постараются более интимно объяснять сложную человеческую личность. Ну а графика? Графика — оперативная и менее трудоемкая (<), быстрее откликающаяся на вопросы и потребности, зреющие в душе человека, — станет выполнять многие функции живописи...

В Бисти билось сердце гуманиста.

Он и об иллюстрации говорил так: должна быть нужной, а не вообще...

У него нет "случайных знакомых". Гомер, Вергилий, Курочкин, Лопе де Бега, Маяковский, Багрицкий, Одоевский, Стоун, Мериме, Гейне, Блок...
Каков Бисти был сам, таких он и любил.

Виктор ЛИПАТОВ