Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

Главная Биографии Русские писатели Сентиментальное путешествие среди жути прошлого и настоящего

Сентиментальное путешествие среди жути прошлого и настоящего

dobuginskiy.jpg«Боже мой! Целая минута блаженства! Да разве мало хоть бы и на всю жизнь человеческую?.." "Белые ночи" Достоевского — повествование как бы об этой минуте, ожидании ее, охранении, сбережении в душе своей, дрожит она, как слеза драгоценная, которую не потерять бы, а все длить и длить. Добужинский принял Достоевского как человека страдающего об этой минуте среди красоты, загадок и безразличия огромного северного города Петербурга. Его иллюстрации к "Белым ночам" не естественное дополнение к тексту, а сам текст, увиденный родственным взглядом; воспоминания очевидца; представление человека, бесконечно знающего и любящего город белых ночей. "В мокрых крышах петербургских столько поэзии. Опять мне улыбнулся старой и серьезной улыбкой Петербург". Теперь послушаем Достоевского: "Есть что-то неизъяснимо трогательное в нашей петербургской природе... Невольно напоминает она мне ту девушку чахлую и хворую..."

Первая же заставка "Белых ночей" — это заявка на лаконизм и изящество исполнения, контраст черных и белых пространств. Прежде всего перед нами элегия. Апофеоз лирики, картина переживаемого чувства, неразрывность человека и городского пейзажа. Мы присутствуем при освящении города, части города, зданий с их балконами, набережной с чугунными парапетами, воды канала с ярким световым пространством и глубокими тенями. Мы замечаем поэзию немолодых домов, гармонию их бытия. А создает все это настроение грустно склонившаяся девушка в капоре, изящная, умеющая тонко чувствовать и страдающая от этого. Мы не видим ее лица, но знаем, что оно волшебно-прекрасно. И вместе с тем художник не скрывает тревоги — взметнулись черные полосы в небе над домами, тени раздумий бороздят стены домов; темны тени, отбрасываемые домами в канал, одинока фигура девушки. Слышится невысказанное сочувствие города девушке... Добужинский создает картину привычного отчаяния. "Есть в Петербурге довольно странные утолки... смесь чего-то чисто фантастического, горячо идеального и вместе с тем... тускло прозаичного и обыкновенного, чтоб не сказать: до невероятности пошлого... в этих углах проживают странные люди-мечтатели..." Мы и видим такого мечтателя, уходящего, склонившегося человека. Черный силуэт, белое лицо. Провожающий его фонарный столб, как виселица. Рябь мостовой, как уносящаяся река. Выбелены белой ночью дома, застывшие, одинокие и безмолвные, черный домик между ними, как островок, пытающийся сохранить свет своих окон; не сулящее надежд небо с черными овалами и белой пустотой...

Бесконечность города простирается перед нами: стынь канала, камни набережной, цепью тянущаяся нить парапета, тень колокольни перстом указует глубину канала. Косой дождь превращает блестящую мостовую, дома и парапеты в поэму о камне. Прячутся во дворах штабели дров; две съежившиеся фигурки на лавке у забора — крохотные знаки жизни на фоне массивно поднимающегося здания. "Сегодня был день печальный, дождливый, без просвета, точно будущая старость моя". Город, как настроение. То черные дома, светящиеся своими окнами, внезапно выбеленные парапеты. То белые дома и внезапно черные парапеты... Сквозь петербургское окно с частым косым дождем вместе с силуэтом человечка, слушающего застывшую музыку за окном, мы видим искаженное изображение соседнего дома.

Художник делает нас далекими свидетелями происходящей драмы. Вот в темной комнате Настенька объясняется с жильцом, в отчаяньи закрыв лицо руками, а в окне всё те же силуэты петербургских брандмауэров. "Зачем прямо сейчас не сказать, что есть на сердце, коли знаешь, что не на ветер свое слово скажешь?" Мы наблюдаем счастливо-несчастливый финал на берегу петербургского канала XIX века. Вдали совершенно живые дома, на набережной совершенно живые действующие лица. Настенька бросается к своему суженому, а мечтатель в отчаяньи мнет шляпу. Фигурки настолько изящны, грациозны и живодеиственны, что не возникает ни малейшего подозрения в их нереальности или иллюзорности.

"...Я мечтатель, у меня так мало действительной жизни..." На фоне призрачных домов белых ночей Петербурга мечтатель прикасается к страданиям и радостям чужой жизни, мы почти не видим этого в иллюстрациях, но там есть большее — музыка настроения, отношение человека к городу и города к человеку...

Добужинский полностью оформил "Белые ночи" — создал макет, рисунок обложки, титульный лист, заставки, концовки. "Была чудная ночь, такая ночь, которая разве только и может быть тогда, когда мы молоды..." Сентиментальный роман из воспоминаний мечтателя стал для Добужинского личным переживанием, предлогом для объяснений с Петербургом, с белыми ночами, с молодостью, которая длится, пока ты способен чувствовать и страдать. Потому что и сам Добужинский был мечтателем, только мечтателем особого сорта: характер, порода и соприкосновение с действительностью превратили его в мечтателя, жестко вычленяющего увиденные картины в видения, врезающиеся в воображение. '"Добужинский — поэт огромных домов, - писал Н.Врангель, — с сотнями квартир, пустынных дворов, домовых крыш... Город, большой, таинственный и скучный, влечет неотразимыми чарами... "приворотным зельем". Петербург для него — "самый фантас тическии город в мире и одновременно "что за безвкусие" и "кошмар". Паутинная, захватывающая сеть преследовала его. Убеждает в том "Домик в Петербурге". Ветви зимнего дерева перед домиком если и не угрожают, то во всяком случае заявляют свои права на дом и на жизнь вообще. Создается цикл "Гримасы города", город кажется нервным и экспрессивным. И, наконец, представляется пауком, пасущим человеческое стадо. А в "Городских снах" мы видим "умышленный город", механизированно-тотальный, нагромождающийся, прорастающий воинственностью и мафиозностью.

О Добужинском говорили, что у него "пушкинское воспитание". Его иллюстрации к "Евгению Онегину" подтверждают это полностью. "Я считаю это событием первостепенного значения", — заявил восхищенный А.Бенуа. Картины провинции, Москвы, портреты главных действующих лиц слились в единый поэтический рассказ, символизирующий время и составляющий нарядное изоповествование, комментирующее поэму. Как живая предстает пред нами Москва первопрестольная с маковками церквей, черно-суетливой толпой, белоснежными крышами и виньеточными тучами. Картины возникают естественно и вдохновенно, ни на что не претендуя и навсегда запоминаясь. Онегин в халате на диване, Татьяна в кабинете Онегина и, естественно, пейзажи... Художник умеет точно следовать тексту, но передает характер события с такой непосредственностью, что ты начинаешь верить: было именно так и никак иначе. Насколько эффектна картина первопоявления проезжего гусара в "Станционном смотрителе" — удалого, бравого, в роскошной шинели — перед спешащей к нему уже изумленной Дуней. Или сцена лукавства, где мнимый больной, как прекрасный принц, покоится на подушке; где лекарь-немец, хитро улыбаясь, протирает очки, и лишь простодушная Дуня спешит к "больному" с чашкой питья. Достоверность, действо, узнаваемые главные фигуры, точность деталей и разительное воздействие настроения. Суть не в том, что бытово-правдиво изображены мальчишки, швыряющие снежки в смотрителя; суть в его безнадежной фигуре со следом снежка на спине — она камертон для этой улицы, для дома сапожника, мимо которого станционный смотритель бредет к полосатому фонарному столбу. Картина безнадежности и жестокости бытия вдруг предстает перед нами. Иллюстрации создают ту иррациональную ауру, тот оптический обман, когда сверхреальнейшее изображение кареты с сундуками и возницами, с барыней и детьми в окне, с верстовым столбом и городишком вдали, ознаменованном церковкой и ветряками — кажется настолько событийно-неожиданным, что ты представляешь себя мужичком на обочине или девкой Анюткой, в восхищении разинувшей рот вслед чуду на рессорах, проплывающему в клубах дорожной пыли. Конечно, Добужинский стилизатор. Но он стилизатор-режиссер, мастер действующего театра. Иллюстрации к "Барышне-крестьянке» он выполняет в силуэтах, двигающихся, представляющих "на фоне белых стен барского дома, что чрезвычайно эффектно и занимательно, и как бы увековечивает само повествование. Вместе с тем художник бывает изящно-прост, как в оформлении сказки Андерсена "Свинопас", или сказки К.Чуковского "Бармалей", или басни Крылова "Слон и Моська", где действо довлеет над изобразительным мастерством, и благодаря трудной простоте изображения мы видим такого добротного слона, зевак, Моську, Крокодила с Бармалеем, свинопаса и пр.

Иллюстрации к "Казначейше" М.Ю.Лермонтова созвучны иронико-повествовательному стилю поэмы. Капризно-грациозно отходящая от окна казначейша; убитый горем проигравшийся казначей, обвисший в кресле, кудахчущие игроки-чиновники, по-наполеоновски скрестивший руки гусар, падающая в обморок казначейша. И наконец, финал: гордый гусар, уносящий казначейшу по болотистой улице.

"Уж если кого можно бы назвать сентиментальным путешественником по России "доброго старого времени", так это именно Добужинского, — писал А.Бенуа, — причем нужно признать, что его сентиментальность совершенно особого порядка, она не исключает юмора, а местами переходит в саркастическую едкость". Когда грянули события революции 1905 года саркастическая едкость художника выплеснулась на страницы сатирических журналов "Жупел" и "Адская почта". Добужинский создает впечатляющий рисунок "Умиротворение": Кремль среди моря крови под радугой с кровавой полосой. "Октябрьская идиллия": кукла на мостовой, потерянные очки, на стене кровавые пятна и манифест — следы побоища. Сентиментализм в его иллюстрациях, рисунках и картинах уживается со скрытой жутью, о которой упоминает Н. Врангель.

Мстислава Валериановича Добужинского, "Добужа", называли "футуризованным" членом "Мира Искусства". Лицо художника тяжело своей угловатой интеллигентностью, еще более тяжелит его горделивое самосознание, он значителен и представляется именно своей породистостью — неназойливо, но весомо. Во всяком случае таким увидел его К. А. Сомов. В 1924 году художник выехал из советской России в Литву, затем были Англия и Америка. Скончался он в 1957 году восьмидесяти двух лет.

Виктор ЛИПАТОВ