Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

Сказ

Multithumb found errors on this page:

There was a problem loading image http://www.slovo.ws/bio/rus/Griboedov_Aleksandr_Sergeevich/362.jpg

362.jpg"...Грибоедов мог бы сказать то же, что какому-то философу, давнему переселенцу, но все же не афинянину, — сказала афинская торговка: "Вы иностранцы". — "А почему?" — "Вы говорите слишком правильно: у вас нет тех мнимых неправильностей, тех оборотов и выражений, без которых живой разговорный язык не может обойтись, но о которых молчат наши грамматики и риторики".



Поверим на слово автору этой тирады Вильгельму Кюхельбекеру, что в Афинах торговки разговаривают, как его лицейский учитель Кошанс-кий; стоит того ради выражения "мнимые неправильности". Не на них ли часто держится стилистическое своеобразие?

Притом подчас даже и не на совсем мнимых. Сын Дениса Давыдова полагал, например, что "часть поэтических вольностей его происходили от неумения ввести мысль в грамматическую рамку", ибо отец "далеко не был тверд ни в русской грамматике, ни в правописании". Учитель самого Гоголя уверял, что он кончил курс в нежинской гимназии, но в ней ничему, даже правописанию русскому, не хотел научиться... и так выступил на поприще русской литературы. ...Я не обинуясь могу сказать, что он тогда не знал спряжений глаголов ни в одном языке". Словом: "От Гоголя менее всего можно было ожидать такой известности, какою он пользуется в нашей литературе. Это была terra rudis et inculta".

To есть: почва невозделанная и необработанная. Вот и ответ удивлению педагога, даром что столь утешительный для невежд, не одаренных ни талантом Давыдова, ни гоголевским гением.
Но мы-то сейчас говорим о неправильностях, об отклонениях от языковой нормы, которые мнимы в том смысле, что — намеренны. И являются самым наглядным признаком сказа — то есть, утверждает Краткая литературная энциклопедия, "особого типа повествования, строящегося как рассказ некоего отдаленного от автора лица (конкретно поименованного или подразумеваемого), обладающего своеобразной собственной речевой манерой". И еще: "Обращение к сказу часто связано со стремлением писателей нарушить сложившуюся" консервативную "среднюю" литератур- ' ную традицию, вывести на сцену нового героя... и новый жизненный материал".


Все верно, что неудивительно, ибо авторы энциклопедической заметки — уважаемые Мариэтта и Александр Чудаковы: лишь бы не возникло у вас ощущения, что «особый тип повествования» заклюбчался в простой передаче слова герою, за которым сам автор может даже и не просматриваться (как оно бывает у прозаика или драматурга, строящих диалоги бесчисленного множества персонажей). То есть автор может задумать нечто подобное, но — не выйдет, ) индивидуальность художника, коли уж она есть, будет скрыто главенствовать, косвенно самовыявляться; больше того, маска, натянутая на лицо, случается, прирастает к нему — достаточно вспомнить Зощенко. Подсмотрев, подслушав, создав "нового героя", "среднего человека", как выразился он сам, Михаил Михайлович заговорил его языком даже и в тех случаях, когда вел речь от своего собственного лица, высказывал свои собственные мысли...

Впрочем, Зощенко — разговор особый, и мы сейчас — не о нем. Мы — о писателе, имя которого первым делом приходит на ум, стоит произнести слово "сказ". И пример которого, быть может, с особенной очевидностью доказывает, какое это непростое, рискованное, опасное дело. Мы — о Лескове.
Как там сказал учитель про Гоголя? Невозделанная, необработанная почва? А Лескова с его "буреметрами" и "мелкоскопами" как раз укоряли за то, что его почва слишком возделана, чересчур подвергнута агрономическим ухищрениям. "Чрезмерную деланность языка" отмечал автор монографии о нем Аким Волынский; избыток "характерных выражений" видел в лесковской прозе и Лев Толстой, колебавшийся в оценке ее от одобрения к раздражению. Особенно доставалось "Полунощникам", повести или, по авторскому определению, "пейзажу и жанру", и, кажется, доставалось не зря. Сам Лесков словно бы сознавал это, сетуя, что его, мол, ругают за манерный язык, но "разве у нас мало манерных людей?" И, дескать, коли вся квазиученая литература изъясняется варварским языком, отчего бы на нем не говорить его героине-мещанке?

Аргумент — не из сильных. Да, все эти "голованеры" (понимай: гальванеры), "рояльное" (конечно, реальное) воспитание, "Губиноты" (разумеется опера "Гугеноты"), "агон" (вагон), клюко" (клико) и т. д. и т. п. — все это как бы словоплетение повествовательницы, бой-бабы Марьи Мартыновны, но, во-первых, оно в самом деле плотно до утомительности, а во-вторых и в-главных... Ну что прикидываться? Не подслушанная невзначай Мартыновна, дорожная попутчица, а сам Николай Семенович Лесков — создатель этого сказа и всего своего стиля, которому после начнут подражать, как, вероятно, ничьему иному (и никому этот стиль не поддастся — ни Андрею Белому, ни Евгению

Замятину, не говоря о Пильняке и Шишкове). И это его, лесковский, мир, его, лесковская Россия, могут — а в удачнейших случаях вроде бы даже должны — быть изображенными этой вязью. Его мир, его Россия — а никакой не Марьи Мартыновны.

Что касается "Полунощникон", то, читая их, впрям засточкуешь по стилю не столь старательному. Вот, скажем, н трилогии Островского про Бальзаминона мамаша этого симпатичного полудурка тоже ведь учит его "манерным" словам. Не говори: " Я гулять пойду", это, Миша, нехорошо; лучше скажи: "Я хочу проминаж сделать". Коль человек или вещь какая не стоят внимания, как тут сказать? "Дрянь"? Неловко. Скажи: "Гольтепа". Или — заважничает кто, а ему форс-то собьют, — это называется "асаже". И довольно. Островскому вовсе не обязательно, чтоб Бальзаминовы говорили только и именно так. И это традиционно для русской литературы, которая критерием мастерства сделала поиск одного-единственного слова, самого нужного, самого точного, а отнюдь не щедрое красноречие, не густую характерность слога.

Вернее, однако, сказать: было традиционно; было — как раз до Лескова. Он не просто из числа тех побегов отечественной словесности, что завиваются и кудрявятся, дорожа не прямотою ветвей, а их прихотливостью (при вмешательстве искуснейшего садовника, не выпускающего их рост из-под пригляда). Он, в сущности, если не основал, то завоевал авторитет для той литературной традиции, где в самом деле порою нелегко отличить широко демонстрируемое богатство от бахвальства, щедрость — от расточительности, своеобразие — от манерности. И когда помянутый Аким Волынский, справедливо высказавшись относительно "Полунощников", находит "набор шутовских выражений — в стиле безобразного юродства" уже в "Левше", он не прав, но сама близость его правоты в одном случае к неправоте во втором говорит, сколь тонка и ос-кользиста грань, по которой идет Лесков.

 

 

Продолжение следует.

Станислав РАССКАЗОВ

 
  • Афоризмы

  • Мысли

Литература служит представительницей умственной жизни народа. Николай Некрасов

Из научных произведений читайте предпочтительно самые новые, из литературных — наиболее старые. Классическая литература не перестает быть новой. Эдвард Бульвер-Литтон

Все время живет желание превратить литературу в спортивные состязания: кто короче? Кто длинней? Кто проще? Кто сложней? Кто смелей? А литература есть ПРАВДА. Откровение. И здесь абсолютно все равно — кто смелый, кто сложный, кто "эпопейный"...  Василий ШУКШИН