Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

Сказ ч.2

mayakovskiy.jpgПродолжение. Начало здесь.

В чем феномен его сказа (оставляя как неизбежную дань этой опасности срыва в "манерность")? И что — между прочим — как раз делает наивно-неубедительной ту его отговорку, что-де в "Полунощниках" говорит не он, а мещанка Марья Мартыновна?


Вот "Мертвые души", рассказ про капитана Копейкина, исходящий из уст рассказчика-почтмейстера: "Ну, как-то там, знаете, с  обозами или фурами казенными, — словом, су-дырь ты мой, дотащился он кое-как до Петербурга. Ну, можете представить себе: эдакой какой-нибудь, то есть, капитан Копейкин и очутился вдруг в столице, которой подобной, так сказать, нет в мире! Вдруг перед ним свет, так сказать, некоторое поле жизни, сказочная Ше-херезада. Вдруг какой-нибудь эдакой, можете представить себе, Невский проспект, или там, знаете, какая-нибудь Гороховая, черт возьми..."
Что говорить: все эти "судырь ты мой", "знаете", "так сказать", "какой-нибудь эдакой" под пером мастера превращаются не в препятствия и запинки, а в затейливые завитушки, — но стилизуется-то косноязычие. Речевой изъян.  Тогда как у Лескова, в "Левше", собственно, и являющемся эталоном того, что мы называем "лесковский язык", "лесковский сказ", — не стилизация, а концентрация... Чего? Скажем: русскости. То есть тех свойств - все равно, языка или психологии, что в данном случае к тому же нерасторжимо, — которые отличают русского человека. Если не только его, то именно его. Концентрация, которая охотно доходит до уровня шаржа, но и в этом своем состоянии сопротивляется обезличке, стиранию национальных черт ~ процессу, пошедшему при Лескове и неуклонно идущему ныне. Кстати, и гениальный Зощенко зафиксировал в своем сказе именно этот процесс. "Собака системы пудель", "куриная морда", "такой вообще педант и любимец женщин", "цвет лица отчаянный бордо, и морда кирпича просит", "хозяин держится индифферентно — ваньку валяет" — это смешно, но, в сущности, страшно, ибо какофония языка отражает распад быта, распад сознания, в том числе национального; отражает превращение русского народа в часть действительно "новой общности"...
В народе сопротивление обезличке идет (неужели теперь уже надо сказать: шло?) инстинктивно и бессознательно; у Лескова оно — остро осознанное, откуда и гипертрофия его словотворчества. Но законы — едины.

Когда в "Левше" появляются пресловутый ли "мелкоскоп", "свистовые" взамен вестовых или "полшкипер", вопросов, откуда они взялись, не возникает. Мелкоскоп — он ведь мелко берет, свистовые — им свистни, они тут как тут, а полшкипер... Еще моя бабушка, москвичка из рязанских крестьянок, говорила: "полуклиника", "полусад", не догадываясь, что поддается процессу с мудреным названием "народная этимологизация". А когда встречаешь в сказе Лескова графа Кисельвроде, преобразованного, естественно, из Несрельроде, то на память мгновенно приходит не только Болтай да и только (это все-таки кличка, несправедливо прилипшая к доблестному Барклаю де Толли), но натуральные, ставшие родовыми русские фамилии, происшедшие из иноземных. Кошко-давлев — из Кос фон Далена. Поганков — из Пагенкампфа. Хомутов — из Гамильтона. Кобылий — из Камбила. Но тут можно приметить и еще кое-что.

Мелкоскоп... Буреметр... Ажидация... Клеветой... Керамида... Верояция... Нимфозо-рия... Потная спираль... Долбица умножения... Студинг... Это опять-таки все по законам родного языка, где "катавасия" может произойти от греческого "катабасис", "халтурщик" — от латинского "халтурялиум", "шерамыжник" — от французского "шер ами". И все это тот естественный путь обрусения, который проходит и человек, попавший из заграничья в нашу среду. Как Гамильтоны и Пагенкампфы.

А можно это назвать и иначе — тем более что последнее слово произнесено не мною: языковая колонизация.

Николай Бердяев в книге "Русская идея", сказав об одной из характернейших черт национальной души, о тяге к странничеству, то бишь к своего рода бездомности, говорит и о том, что как будто плохо уживается со странничеством, с уходом и побегом:

"Русский народ, по духовному своему строю, не империалистический народ, он не любит государство. В этом славянофилы были правы. И, вместе с тем, это — народ-колонизатор и имеет дар колонизации и он создал величайшее в мире государство. Что это значит, как это понять? Достаточно было уже сказано о дуалистической структуре русской истории. То, что Россия так огромна, есть не только удача и благо русского народа в истории, но также и источник трагизма судьбы русского народа. Надо было принять ответственность за огромность русской земли и нести ее тяготу. Огромная стихия русской земли защищала русского человека, но и сам он должен был защищать и устраивать русскую землю".

И т. п. — но имеет ли все это отношение к "Левше" и к проблеме сказа, казалось бы, такой специальной? Имеет.


Сам Левша — не "очарованный странник" Иван Северьянович Флягин. Тем паче — не колонизатор. Он — сидень, и если его пошлют по цареву приказу аж в Альбион, с первого до последнего дня будет там тосковать. Вообще — очень кратко и оттого вынужденно бездоказательно — скажу: если замечательный Флягин своей центробежностью олицетворяет болезнь нации (при всех оговорках, что болезнь, дескать, очистительная, обогащающая душу страданием  Парадокс, или, как говорит Бердяев, дуализм, нашей судьбы в том, что "дар колонизации", присущий народу (разумеется, не говорю о властях), сочетается с тем, что он, народ, по душе "не империалистический" (опять-таки — при всех оговорках, при всех насильственных переменах, из-за которых народ и язык Лескова становились народом и языком Зощенко). И лишь неумением и нежеланием это понять объясняется распространившееся суждение, будто проникновение русского языка во все углы бывшего СССР вело к обеднению духовной жизни. Хотя тут само слово "русификация" не совсем точно: так ли следует называть то, что насаждалось сверху, в том числе и в самой России? Не знаю, как тут вернее сказать: "советизация", "коммунизация", чем уродливей, тем точнее, ибо уродливым и уродующим было само уравнительное действие — вненациональное и антинациональное. Ведь и сам насаждавшийся русский язык, был ли он языком Пушкина и Лескова или же "Малой земли", обкомовским сленгом?..

Ответ очевиден, ответ печален, возвращая нас к тому, с чего мы начали и от чего, по сути, не уходили. Да, сказ, этот "особый тип повествования", — не стилизация, не словесная игра, даже (или тем более) в таком игровом, озорном, каламбурном мире "Левши", истории, которую одни из ее первых критиков объявили шовинистической, другие, напротив, оскорбляющей русский народ, и которая на самом деле представила этот народ в его сложной целостности. А язык народа — в его почти беспредельных возможностях, когда сами "неправильности", все эти "верояции" и "мелкоскопы" говорят о бессмертии словотворческой фантазии, бьющей через края всех грамматик и рнторик.

Хочется верить, что — да! — о бессмертии. Особенно в годы, когда наш язык расширяется за счет "дилеров", "саммитов" и "дистрибьютеров".

Станислав РАССКАЗОВ

 

 
  • Афоризмы

  • Мысли

Литература служит представительницей умственной жизни народа. Николай Некрасов

Из научных произведений читайте предпочтительно самые новые, из литературных — наиболее старые. Классическая литература не перестает быть новой. Эдвард Бульвер-Литтон

Все время живет желание превратить литературу в спортивные состязания: кто короче? Кто длинней? Кто проще? Кто сложней? Кто смелей? А литература есть ПРАВДА. Откровение. И здесь абсолютно все равно — кто смелый, кто сложный, кто "эпопейный"...  Василий ШУКШИН