Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

Главная Обзоры "Лицо, а не искусство" - Рылеев и другие

"Лицо, а не искусство" - Рылеев и другие

Большое видится на расстоянии — вот есенинская сентенция, зацитированная настолько, что стала казаться непреложным законом. То есть — так-то оно так, видится, однако ведь расстояние не только помогает понять масштаб этого "большого", но — по законам и оптики и памяти — сглаживает углы, которыми "большое", случалось, чувствительно задевало тех, кто находился с ним рядом. Пример? Извольте — хотя бы Пушкин, отношения которого с современными ему литераторами мы воспринимаем чересчур идиллично. И ведь не о каком-нибудь там Булгарине речь, а, допустим, о Баратынском, кому, дабы стать Собой, обрести "необщее выраженье" своей трагически бледноликой Музы, приходилось с мучительными усилиями сбрасывать чары пушкинской гармонической легкости. Или — о Вяземском, о Языкове... О многих, потому что сама громадность фигуры Пушкина создавала ситуацию как центростремительное™, так и центробежности, и последняя становилась тем более неминучей, чем явственнее сам Пушкин осознавал себя, свою сущность, свое предназначение.

И — свое понимание свободы. К нему он прошел путь от заурядного тираноборчества (общепринятого не только в узком кружке революционеров-декабристов, но и в кругах несравненно широких, где быть вольнодумцем почиталось обязанностью порядочного человека) до строк, которые, без сомнения, возмутили бы его друга-врага, мученически по гибшего Рылеева. Эти строки — его знаменитое: "Иные, лучшие мне дороги права; // Иная, лучшая потребна мне свобода: // Зависеть от царя, зависеть от народа — // Не все ли нам равно... Себе лишь самому // Служить и угождать... // Вот счастье! вот права!" -

Да и гадать незачем. Их перепалка была постоянной, утрачивая благодушие, когда оппоненты отзывались один о другом заглазно. Революционеру-прагматику Рылееву казалось ребячеством, что Пушкин гордится древностью своего рода; Пушкин — за глаза — смеялся над рылеевской строчкой: "Я не поэт, а гражданин", говоря, что "если кто пишет стихи, то прежде всего должен быть поэтом; если же хочет просто гражданствовать, то пиши прозою". Хотя смеялся напрасно.

Рылеев был не настолько прост, чтобы высказанный им очевидный нонсенс не имел своего смысла. Это: "Я не поэт...", сказанное стихами, не было проявлением скромности и тем более самоуничижения: с чего бы, если его стихотворные "Думы", по словам Федора Глинки, "вышли с большим блеском и наделали много шума"? Рылеев даже — притом во вполне осязаемом смысле — опередил как раз самого Пушкина: "...До того времени никто не продавал своих пьес даром отдавали в журналы, и первый Воейков заплатил за "Думы" Рылееву 100 р. ассигнациями. После и Пушкин стал брать по червонцу за стих — и пошли".

Так что ж означало вызывающее заявление? А вот что: оно было точным указанием на свое место в поэзии — именно в ней, не вне. Было рассчитанным путем к успеху, и расчет оправдался.

Пушкин писал Рылееву о Батюшкове: "...Уважим в нем несчастия и не созревшие надежды", и, конечно, наш современник-литературовед не устоял перед соблазном присовокупить, что вот-де то же можно сказать и о Рылееве.

Разумеется, можно и должно — если иметь в виду его гибель на виселице. И все же...

"Рылеев пришел вовремя..." — сказал тот же литературовед, Юрий Верховский. И хотя его уход нельзя назвать, не кощунствуя, также свершенным вовремя, тем не менее судьбу поэта Рылеева надо назвать сложившейся. Счастливой! "Рылеев — средоточие гражданской поэзии, как она могла наиболее цельно выразиться в условиях времени, среды, ее идеологии и художественного вкуса..." (тот же автор). Да. В стихах Рылеева, притом не столько в их достоинствах, сколько в недостатках (средь коих особенно очевидны — дидактичность, метафорическая нищета, наличие "положительного примера" в прямолинейно очерченных лицах русской истории), остро нуждалась молодежь перед 1825 годом, не раньше и не позже восстания; "сегодня рано, послезавтра — поздно". И хотя почтение к этим стихам сохранялось и после — конечно, из-за трагической судьбы сочинителя, — но уже было ясно: будущего у них нет.

Не в широком, не в типологическом смысле, — наоборот, такая поэзия время от времени выходит на первые позиции, и не только пресловутый Семен Надсон, но и (чур меня, чур!) Демьян Бедный находит широкий отзыв вовсе не по приказу сверху. А если окунуться в нашу недавнюю злободневность, то именно надсоновско-демьяновское начало жадно выхватывалось из весьма неоднородной поэзии Евтушенко, принося ему тот успех, который не дали бы лучшие евтушенковские создания. Но, с лихвой использовав свой исторический шанс, исчерпав свой момент и себя в этом моменте, кумир, как правило, уже не доходит до следующих поколений. Если и помнится им, то — как легенда, которую лучше не проверять реальностью созданного поэтом: не выдержит.

Рылеев стал мифом если и не при жизни, весьма короткой, то сразу после казни; финал отбросил трагический отблеск на всю предыдущую жизнь. В сознании современников и даже хорошо знавших его стал рисоваться певец обреченности, и когда хотят доказать это, неизменно вспоминают строки из "Исповеди Наливайки", самые у него знаменитые (не считая, понятно, сакраментального: "Я не поэт..."):

Известно мне: погибель ждет
Того, кто первый восстает
На утешителей народа;
Судьба меня уж обрекла.
Но где, скажи, когда была
Без жертв искуплена свобода?

В "Воспоминании о Рылееве", писанном декабристом Николаем Бестужевым уже в ссылке, годы и годы спустя, запечатлен рылеевский разговор с братом мемуариста Михаилом:

"Пророческий дух отрывка невольно поразил Михаила.

— Знаешь ли, — сказал он, — какое предсказание написал ты самому себе и нам с тобою. Ты как будто хочешь указать на будущий свой жребий в этих стихах.

— Неужели ты думаешь, что я сомневался хоть минуту в своем назначении, — сказал Рылеев. — Верь мне, чпю каждый день убеждает меня в необходимости моих действий, в будущей погибели, которою мы должны купить нашу первую попытку для свободы России..."

Щекотливое это дело — пытаться оспорить показания современника, даже если они получены из вторых рук и отдают беллетристикой в духе романтических повестей Николая Бестужева, достойных его брата Марлинского. Правда, зато как раз последняя аналогия позволяет предположить, что Кондратий Федорович... Ну, не скажем: позировал и играл, но — доигрывал то, что говорит его Наливайко, им же и поставленный в театральную позу. Для поэта такое доигрывание ничуть не зазорно, напротив: бывает, доигрывают и всею жизнью, и самой смертью.

Но уж слишком многое начисто опровергает эту якобы склонность Рылеева к трагически-вещим предсказаниям. И воспоминания сверстников, свидетельствующие, что уже в кадетском корпусе отрок Кондратий "был пылкий, славолюбивый и в высшей степени ггредприимчивый сорванец"; и итоговое заключение объективного наблюдателя, сделанное во время следствия: "Рылеев в душе революционер, сильный характером, бескорыстный, честолюбивый, ловкий, ревностный, резкий на словах и на письме... Рылеев был пружиною возмущения..."

Даже то, что в Петропавловской крепости его настигла душевная смута, отчаяние, что восстание не удалось и он виноват перед теми, кого вовлек в заговор (не для краха ж вовлек, а ради успеха, между прочим, вполне возможного — так считал и сам победитель, император Николай), — даже это доказывает: такого исхода Рылеев, мятежник, политик, "не поэт, а гражданин", человек не слова, а дела, не ожидал... То есть — что значит не ожидал? Мог ждать, должен был ждать и предвидеть — как боевой офицер, который может погибнуть в любом бою, как дуэлянт, не раз рисковавший жизнью, но на войне тоже надеются выжить, на поединок выходят не с тем, чтобы непременно сложить голову. Точно так же и от восстания Рылеев ждал иного исхода. И как иначе? Политик, зачинающий политическое деяние, завлекающий на свою сторону множество сотоварищей и точно знающий, что готовит им верную гибель, — не мученик, а чудовище или фанатик; это, впрочем, почти одно и то же.

А как же с исповедью казака Наливайки, героя поэмы, в которой сей истребитель ксендзов и шляхты из XVI века, точнее, однофамилец его, сконструированный по правилам классицистической поэзии, предвидит свою искупительную смерть? Как быть с подобными предвещаниями, пусть далеко не ежеминутными (как утверждал все тот же Николай Бестужев, преувеличивая по своему обыкновению), но и вправду нередкими в стихах Рылеева? А очень просто. Действительно — просто, как просто соображение, что, когда клянутся в верности родине, другу, женщине, свободе или монарху, всегда обе щают, ежели что, служить до последней капли крови, положить на алтарь живот, отдать жизнь за друга своя... Всегда, будь то поэтическое излияние или воинская присяга, написанная одна на всех. Формулы могут быть разными, суть — одна: для самого ли Рылеева, для его Наливайки, для героя рылеевской "думы" Сусанина, для Димитрия Донского, идущего в битву, дабы "ярмо Мамая сбросить с плеч".

Не о том, разумеется, говорим, что Рылеев обещал — за себя или 3d героев своих — неправду. Он был правдив, но был при этом как все. Сугубо индивидуальным его предвещание сделала, повторяю, судьба, а если б случилось иначе, если б они победили, что делали б мы с исповедью стародавнего казака? Или — если бы царь оказался помягче, если бы обошлось без виселицы и Рылеев пошел вместе с другими в Благодатск, в Читу, в Петровский Завод?.. Тогда бы, наверное, мы назначили на роль предвещания строки из поэмы "Вой наровский ":

О, край родной Поля родные!
Мне вас уж больше не видать!
Вас, гробы праотцев святые,
Изгнаннику не обнимать!
Торит напрасно пламень пылкий...
Я не могу полезным бьтгь:
Средь дольной и позорной ссылки
Мне суждено в тоске изныть.


Вообще это слово, "предвещание", сказанное Николаем Бестужевым и настырно воспроизводимое мною, нуждается в оговорке.
Почти доказано, что когда Пушкин в 1822 году написал" "Песнь о вещем Олеге", выбрав фигуру легендарно-реального князя, чья смерть, приключившаяся в 912 году "от коня", была предвещена волхвом, он вступил тут в косвенную полемику с "Олегом Вещим" Рылеева, написанным незадолго до этого.

Каков Олег у Рылеева? Вернее спросить: что за событие в жизни его избрано для прославления?
Рылеевский князь — это не осложненный никакими сомнениями и даже раздумьями "гражданин"; воин, чьи кровавые подвиги "на Цареградском бреге", к чести Рылеева, не гуманизированы в новохристианском духе; наконец, победитель, утверждающий славянскую славу: "Объятый праведным презреньем, // Берет князь русский дань; // Дарит Леона примиреньем — // И прекращает брань. // Но в трепет гордой Византии //Ив память всем векам, / / Прибил свой щит с гербом России // К царь-градским воротам". Вот эти подвиги и вознаграждены законной "апофеозою":
Весь Киев в пышном пированье
Восторг свой изъявлял
И князю Вещего прозванье
Единогласно дал.

Продолжение следует.

Станислав РАССАДИН

 
  • Афоризмы

  • Мысли

Литература служит представительницей умственной жизни народа. Николай Некрасов

Из научных произведений читайте предпочтительно самые новые, из литературных — наиболее старые. Классическая литература не перестает быть новой. Эдвард Бульвер-Литтон

Все время живет желание превратить литературу в спортивные состязания: кто короче? Кто длинней? Кто проще? Кто сложней? Кто смелей? А литература есть ПРАВДА. Откровение. И здесь абсолютно все равно — кто смелый, кто сложный, кто "эпопейный"...  Василий ШУКШИН