Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

Главная Обзоры "Русский человек на rendez-vous"

"Русский человек на rendez-vous"

Если, по словам Константина Ваншенкина, стихотворцы делятся на соловьев и кукуйгек, то его самого, наверное, придется отнести ко вторым. Ничего обидного: у кукушки хоть и нет бьющего в душу разнообразия (стих Ваншенкина лишен внешней эффектности, он прост, ясен и задушевен), зато есть ошеломляющая непредсказуемость счета. Пока не знает человек сроков, спокойно смотрит на привычные пары:

Бывало, глянешь из окна:


Идет соседка не одна,
А муж насвистывает рядом...

Пока не знает человек сроков, любовная тема вроде и не занимает его специально. Он склонен подмечать в этой теме прежде всего курьезы. То есть не те банальные случаи, когда муж "насвистывает рядом", а когда случается что-нибудь забавное. Например, лежит у реки парочка; загорает в чем мать родила; и не чувствует, что спутник фотографирует их "из безмерной дали". Смешно. Или, например, такой вопрос: как целуются на прощание конные пастух и пастушка, слезают или не слезают с седел? Тоже смешно.

Или такое: "Она ему: — Сюда нельзя! Я не одета.. Он: — Да ладно! — Приходиться признать — не зря в нем бездна легкого таланта. Она свое: — Еще нельзя!.. — Он вновь стучит в стремленье остром, се, однако же, не зля,  трогая таким упорспам",

Смешно и трогательно.
Пока не знаешь срока.


А когда настигает... Вот тогда все то, что сокрыто было в благополучном ходе будней, возвращается в предельном напряжении памяти и чувств, но уже тенью, негативом, отсутствием, зиянием, бедствием.

Обращенное вспять, ставшее вечным свидание:

Еще живой,
Но, став тенью,
Справляю твой
Лень рожденья.
Не говорю пустой лести, —
Благодарю.
За жизнь вместе.
Тебе хвала,
Что ты кладом
Моим была
Со мной рядом.


Ритм спазма, прячущегося в падающие слова. Осторожное дыхание: не сорваться. Силы — на волоске, старый солдат знает: надо беречь.

Он задает судьбе ясные вопросы, простые, как кукушкин счет:

Вы, ангелы, мне схожий путь пророчите,
Но к вратам, что в небесах видны,
Зачем вы провели, ее вне очереди,
А не меня, участника войны?


Мешает чувство, что знаешь — почему. Все дело в счете мгновений. Как в прыжке с парашютом. Прыжок — "это пальцы разжавший Господь..." Нельзя ни на мгновенье прервать разговор, который чуется через смертную черту. Нельзя отпустить видение, спугнуть смертное rendez-vous.

Жила счастливою хозяйкою,
Трудилась у стола.
От нежности зимою зябкою
Порою не спала.
Скажи: скорбящею невестою
Из нашего угла
К какому ангелу небесному
Ты от меня ушла?


Из этого несбывающегося полусна уже едва слышится то давнее, полвека назад пережитое, живое свидание, которое так совпало с миром, установившимся на опустошенной земле, и со "своим углом", впервые появившимся у солдата. Это было так естественно, так ясно:

Дорогая,
Помнишь ты, как в метельной ночи,
Догорая,
Дышат угли живые в печи ?


Комната величиной с купе, во флигеле, с откатывающейся дверью. Сырая стена. Печка. Письменный стол, занявший всю "жилплощадь". Арбатский дворик едва различим в окно. Свидание с любимой. Конец сороковых. Или начало пятидесятых?

А теперь — в девяностые:

Пора привыкать к тому, Что ты никому не нужен. Нет, нет, не в своем дому, Где есть и обед, и ужин. А в тихом осеннем дне, А в женском негромком смехе. Короне — на той волне, Где нынче одни помехи.

Правда поэзии — меж строк. Там, где раньше пылал огонь и пел стих? До-ро-га-я"и еще раз, тихо повторял:"До-го-ра-я... — гам теперь свистит пустота меж оброненных слов. Эта гтустота и есть новое испытание, доставшееся поколению смертников сорок первого года — полвека спустя.

...А муж насвистывает рядом... Каким вас всех побило градом? Окрестность опустошена, И в телефоне тишина.

Ориентиры: Константин Ваншенкин. Книга стихов "Ночное чтение". Москва, 1994.

Из поколения смертников. В двадцать лет понял, что не доживет до двадцати одного. Через тридцать лет написал:

На взорванной кем-то панели,
на поднятой вверх мостовой,
где камни упасть не успели:
висят над моей головой —

ты что-то пустое бормочешь,
а мне вот — почти пятьдесят,
ты что-то несчастное хочешь,
пока эти камни висят...


Облик любимой не прояснен. Один раз мелькает что-то не столько определенное, сколько застрявшее в памяти то ли случайно, то ли из озорства, когда в сорок пятом, надо думать, в честь взятия Берлина, "даже Шурку с полковником пропил: сто веснушек — за стопку "ерша".

А потом — ни имени, ни веснушек. Ни фигуры, ни лица. Ты и я. "Ты бормочешь". "Ты хочешь". Крутость чувств сдвигает подробности прочь, оставляя место только страстям и счетам. Традиционная русская безудержность осознается еще и как программа.

"Любить — как убить. Шалеть — не шалить". Прекрасной Дамы нет — есть "моя раба". И она же — "всея любви государыня". Жалости нет — есть ревность, обида, готовность сжечь, сгореть. Оградить. Спасти — от знакомых, прохожих. Воруют! Уши голос воруют. Ноздри запах уносят. Круговую оборону! "Крепостной стеной, черной-черной стеною — я любовью, как башней, тебя окружу".

Каково ей в башне? "За широкой спиной, за высокой стеной — это все-таки лучше, чем было б со мной".

Со мной? Без меня? Воля вольная и воля связующая сливаются, перепутываются. Страх измены — камнем на сердце. "Не вспомнишь ты, с кем сердце замолчало, кто кровь живую выпустил из вен. Беру тебя, как книжку без начала, где прямо начинается с измен". Бешеное вольнолюбие не отличить от бешеного желания подчинить. "Любимую держать, как покоренный город: то в страхе, то потачками — держать".

Каменные стены — это и самому заклятье. Это ж ни мгновенья покоя. "Этот страх, когда воруешь. Этот стыд, когда даешь — окаянное целуешь, покаянное поешь".

Покаяние — непрерывное, жгучее, самосжигающее. Душа рвется на свободу. Нельзя. Так мучается птица, прикованная к камню. Каменная стена — воображенная — прочней реальной.

Ни Китайской стеной и ни русской —
Никакой рукотворной стеной...
Лишь расслабленный дернется мускул,
Словно вспомнит крыло за спиной.


Потрясающий удар пера!

Вырваться! Развалить все, разметать, разорвать. Все бросить.

Я, наверно, уйду, не достроив своих кораблей.
Проплыву над толпою в сколоченной наскоро лодке.
Мне всегда не хватало ни черных, ни белых морей —
мне мешали дышать эти мертвые пальцы
на глотке...


Чьи пальцы? Чьи "девственные губы" на щеке —"как дуновенье" ? Ни штриха, ни силуэта. Любимая не имеет очертаний.

Однажды ее образ вырисовывается на фоне забранного решеткой полуподвального оюза. Застиранный халатик сколот английской булавкой. Сырые туфли скособочены. Книжка стихов лежит возле кухонной плиты.

Есть куда пасть влюбленному сознанию: туда, в преджизнь, где пламя еще не жжет, а греет: опушка... пионерский костер... стихи у костра-Потом все срывается лавиной.

Мы свалились под крайними хатами —
малолетки, с пушком над губой,
нас колхозные бабы расхватывали
и кормили как на убой.

Отдирали рубахи потные,
терли спины — нехай блестит!
Искусали под утро — подлые,
усмехаясь: "Господь проспшт..."

А потом, подвывая, плакали,
провиантом снабжали впрок.
И начальнику в ноги падали,
чтобы нас как детей берег.


Тридцать лет спустя:

Люби меня тихо и грустно,
пока за порогом темно,
любить, как болеть — безыскусно —
никто не умеет давно...

А в этой больничной одежде,
где я и четыре угла,
люби меня просто, как прежде,
когда не любить не могла...


Две вехи. Между ними — камнепад. Координаты: Николай Панченко. Книга стихов "Горячий след". Москва, 1994.

Это никого не касается,
Но вчера в шумящем саду
Улыбнулась чья-то красавица
Мне издалека, на ходу...


Какая строчка ключевая?

Первая.

Чувство сокровенно. Оно возникает в тишине. Оно прячется.

От чего? От жизненного базара. Тогда зачем поэт ГОВОРИТ о своем молчании?
Улыбнулась, не улыбнулась, чья-то, ничья... Если никого не касается, зачем сказано?

Затем, что таинство поэзии — высказанная невысказан-ность. Невозможно поймать переход времени в вечность. Невозможно примириться с тем, что ткань жизни рассыпается в прах. Невозможно вынести мысль о том, что случилось с людьми в двадцатом веке.

"...Никого не касается, НО..."

НО эта невозможность — высказывается. И жизнь, ускользающая в небытие, не абстракция, она пахнет асфальтом после дождя, пахнет липами в старом московском дворе. Да хоть бы и больничной палатой, — дух дышит, где хочет.-

Ты вправе думать, посетя больницу,
Где я — все о себе да о себе,
Что воронье за окнами клубился,
Что льдист и хладен путь через столицу,
Что все равно мне, каково тебе...


Созерцая этот бешеный мир из вечности, поэзия видит его в деталях, выдающих любовь. Любовь к этому жуткому миру. Поэтому поэзия так в него вглядывается. Это даже можно пересказать, хотя, главное в стихе никогда не перескажешь. Но то, что "не перескажешь", — очерчено. Зримо и точно. Бежит женщина в больницу, несет еду, обновки. Холодно, скользко. Г1одбегая к автобусу, она падает, ушибает руку. Потом все-таки втискивается. Стоит в проходе, сумка тяжелая, рука болит, кричат вороны, в палате пахнет лекарствами, она хочет рассказать о своих бедах, а он, не слушая, говорит о своих стихах, о том, как ему пишется и как не пишется:

Я устал от двадцатого века, От его окровавленных рек. И не надо мне прав человека, Я давно уже не человек.

Постойте... Задержитесь. Вдумайтесь. Так «надо» или «не надо» ? «Человек» или «не человек» ? И этот сбивчивый разговор — что это?

Rendez-vous.

Есть тайна молчания в подлинной поэзии. Отказываясь от попранных, мнимых прав, поэзия осознает то, что выше прав: то, ДЛЯ ЧЕГО права. Говоря о себе: "я давно уже не человек", поэт восстанавливает то, ИМЕНЕМ ЧЕГО он может быть (не может не быть) человеком. Это больничное свидание — любовное. Очерченное невыразимыми муками. Это объяснение в любви. Которое "не состоялось".

Ты вправе думать... Но, когда ушла ты, Когда безлюдным стал приемный зал, Я в многолюдном гомоне палаты Шептал в подушку все, что не сказал... Ты — о больной руке, о трудной доле, Ая - все о себе да о строке. Которая не стоит малой боли В твоей душе и в маленькой руке...

Он плачет о ней здесь, в палате, она о нем — там, дома. Никакое прямое и состоявшееся "объяснение" не передаст боли, которая делает людей счастливыми. Никакие "слова" — только те, которые "не сказаны", но о несказанности которых сказано так, что врезается.
Ты вправе думать... Ты в нежнейшем праве... Но я в одном сегодня без вины, Что думаю в подушку — не о славе, А о любви, в которой мы равны.
Русский человек — на свидании с вечностью. Он, в сущности, только с вечностью и согласен иметь дело. 0Н возвращает Богу карту звездного неба исправленной. Он не может пойти обедать, пока не выяснен вопрос о существовании Бога. Иногда этот человек кажется себе пришельцем с других светил, посланным понять, что произошло с людьми. Произошло страшное: "Вы умудрились сделать смертной душу!" !" Он все видит, но и оставить этот мир не может. Потому что мир пахнет "проселочной дорогой, ромашкой, сеном..

Он может ждать любимую на солнечной платформе, среди сирени, около статуи вождя, и это тоскливое, тревожное ожидание запомнится как счастье, и статуя, "уволенная" историей на свалку, будет этому счастью свидетельницей.

Он может ждать любимую в гпюпахшем карболкой больничном коридоре. Как сказано, это никого не касается". Но согревает каждого, кто умеет читать строки.

Координаты свидания: Владимир Соколов. Книга стихов "Посещение". Москва, 1992.

Плач женщин при конце света

Смолоду смеялся над ними.
Казалось — простое озорство:
Что таиться — я был из ловких,
Вырвигвоздь и большой нахал.
На автобусных остановках
Я свидания назначал.
Ах, умею я целоваться
И рукам я волю даю.
Но сберег я свое богатсгпво —
Никому не сказал: люблю.


Это что-то новое в самоощущении русского человека — я имею в виду его образ в высоком смысле. Всегда чаялось, что сберечь богатство — значит отдать его. Раздать людям. Доверить.

Тут — противоположное: не отдать, удержать. Вырваться.

Лицо женщины — чужое. Всегда чужое. Лицо — на лицо не похоже. Свидание — поединок. Он "выдержал верно упорный характер, всю стер — только платья висят". Он вообще не говорит 'люблю"; когда поддается чувству, то говорит "ненавижу", даже не говорит — кричит, причем (с издевкой уточняя) "в лоно" кричит, а оттуда слышит: "Улю-лю!" Когда в минуту благодушия выслушивает расспросы родителей: "Родимый, на ком ты женился?" — отвечает: "А черт его знает, на ком!"

Это не персональный счет женщине, это счет мирозданью. Раньше пелось — теперь не поется. "Родимый, куда это делось? — А черт его знает, куда!" Буянит, веселится. "Родимый, чему ты смеешься? — А черт его знает, чему!"

Такое превышение пустоты над полнотой и черта над богом требует, конечно, объяснений. Уже хотя бы потому, что вычернена душа — демонстративно, яростно. Так изгоняют беса из собственной плоти, громко выкликая его по имени. Так жгут ведьму, доказав ей (и — себе, и — всем), что одержима:

Закрой себя руками: ненавижу!
Вот бог, а вот Россия. Уходи!
Три дня прошло.
Я ничего не слышу
И ничего не вижу впереди...

Я кину дом и молодость сгублю,
Пойду один по родине шататься.
Я вырву губы, чтоб всю жизнь смеяться
Над тем, что говорил тебе: люблю.

Три дня, три года, тридцать лет судьбы
Когда-нибудь сотрут чужое имя.
Дыханий наших встретятся клубы —
И молния ударит между ними!


Это уже не "свидание на автобусной остановке" — тут провал в ад. Это уже не отроческое нахальство, не "воля рукам", — тут паническое ожидание, что женщина — руками — прикроет, спасет. И ярость, что спасти не может.

Никакой огонь в очаге тут не брезжит — сплошные молнии. "Я упал перед запертой дверью, за которой огонь и семья". Никакие нормальные объяснения не работают.
"Нормальные объяснения" вертятся вокруг того, как в принципе должно быть тяжко жене поэта, избравшей свой жребий: он-де купается в волнах творчества, а она его обстирывает - обглаживае; он по ночам упивается стихотворством, а она — терпит труженик духа (сибарит, добавлю), а ока должна быть счастлива, что ограждает его от пошлостей быта.
Такими оправданиями кипит наша средняя лирика.

Здесь — другое. Здесь поэзия мощная, а прозрение глубинное, на грани визионерства. Пошлостей, подобных вышеприведенным, здесь или нет, или они проговариваются наскоро, с брезгливостью, с демонстративным нежеланием объясняться. "Как он смеет! Да кто он такой? Почему не считается с нами? — Ответ сквозь зубы, вполоборота: "Звать меня Кузнецов. Я один. Остальные — обман и подделка".

Остальные отметаются скопом.

А женщина? А ей — возможно — будет дарована — от носителя Звезды Аполлона — в качестве особого дара — ненависть.
Так и поверить, что эта ненависть — просто от "большого нахальства" и от невоспитанности?

Поверил бы — среднему поэту. Но не тот случай. Вслушайтесь:

Как страшно!.. Натянутый волос
Дрожит от земного огня.
Я слышу прерывистый голос: —
Любимый! Ты помнишь меня?..


Мир рушится. Купол неба треснул до земли. Бога нет. Гибнет слава, гибнет слово, славянство.

Планета взорвана — от ужаса
Мы разлетаемся во мрак.
Но все, что падает и рушится,
Великий Ноль зажал в кулак.

Написано — в начале перестройки.
Какие тут rendez-vous, какие свидания!


Впрочем, вот еще одно. С маленькой дочкой. В угол забилась и плачет. Что с ней? Кто оскорбил? Кто обидел? Потрясенный отец возвращается с "той стороны света" к нормальным чувствам. Не плачь! А она говорит: "Уходи!" Как уйти? Непонятно. "Я всегда уходил, понимая.." А тут...

Что понимать? Что мое понимание значит? Боже, мне больно, скажи, отчего она плачет?..
Оттого и плачет, что мир летит в тартарары, а отец, перед которым три пути: "трудиться, молиться или спиться", — предпочитает "скакать на бешеном коне", в тартарары несущемся.

Для поэзии — прекрасно. Успеть бы координаты засечь.

Засекаю: Юрий Кузнецов. "Богатство", 'Мечта", "Любовь", "Я помню...', "Европа", "Брачная ночь", "Все прошло", "На плач дочери". В любом "Избранном".

Лев АННИНСКИЙ

 
  • Афоризмы

  • Мысли

Литература служит представительницей умственной жизни народа. Николай Некрасов

Из научных произведений читайте предпочтительно самые новые, из литературных — наиболее старые. Классическая литература не перестает быть новой. Эдвард Бульвер-Литтон

Все время живет желание превратить литературу в спортивные состязания: кто короче? Кто длинней? Кто проще? Кто сложней? Кто смелей? А литература есть ПРАВДА. Откровение. И здесь абсолютно все равно — кто смелый, кто сложный, кто "эпопейный"...  Василий ШУКШИН

вскрытие замков