Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

Главная Обзоры «Гоголевская вертикаль»

«Гоголевская вертикаль»

При изучении литературы в средней школе необходимо с самых первых шагов формировать у ребят понятие о "мире писателя", о своеобразии и неповторимости взгляда каждого художника на жизнь. Каждый автор имеет свое "лицо". Научить распознавать эти "лица", "характеры", "манеры", чувствовать, в чем состоит уникальность законов, "признанных над собою" художником, должны помочь школьные уроки литературы. Как добиться этого? Один из возможных подходов состоит в тщательной разработке так называемых вертикалей — сквозных систем уроков по творчеству одного автора, проходящих через несколько классов. "Вертикаль" должна быть построена таким образом, чтобы при каждом новом обращении к творчеству писателя происходило, во-первых, общее повторение уже известного ребятам, а во-вторых, логически вытекающее из этого известного, базирующееся на нем некое "приращение", расширяющее представление о мире художника, раздвигающее его границы. Очень важно продумать, не только и не столько подбор и расположение произведений, сколько общий подход к ним, пронизывающий собой всю вертикаль, своего рода "идейный стержень", связующий ее части в единое целое. В этой статье мы хотели бы обсудить принцип построения одной из вертикалей — гоголевской — в пределах средних классов школы.
Мы оставляем за рамками разговора "Мертвые души". Чтобы поэма стала в полном смысле итоговым произведением вертикали, логическим ее завершением, ребята должны подойти к ней с уже сложившимися представлениями о "мире Гоголя". Для формирования этих представлений необходим серьезный разговор о гоголевских повестях. Как выстроить его? Какие повести выбрать? Как рассмотреть их в системе?

Одна из возможных линий движения такова: "Ночь перед Рождеством" ("Вечера на хуторе близ Диканьки") — "Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем" ("Миргород") — "Нос", "Шинель" и "Записки сумасшедшего" (петербургские повести). Эта линия наиболее полно отражает характер изменения одного из важнейших конституирующих элементов гоголевского мира — фантастики. Исследователями неоднократно подчеркивалось, что реализм Гоголя имеет ярко выраженную фантастическую окраску, что видение мира сквозь призму фантастики составляет главнейшую особенность Гоголя как художника. Однако на протяжении всего творчества менялся самый характер этой фантастики; развитие шло от изображения фантастических вещей (в широком смысле) к фантастическому изображению обычного, обыденного. Выявление этой динамики "скрепит" собой всю вертикаль.

В самом деле Гоголь начинает с прямой, явной, открытой фантастики. В "Вечерах на хуторе близ Диканьки" наравне с людьми действуют представители нечистой силы — черти, ведьмы, русалки, колдуны, помогающие или, наоборот, вредящие человеку и своим взаимодействием с ним определяющие развитие сюжета. В специальной литературе неоднократно отмечалось, что многие рассказы цикла построены по типу народных быличек и легенд, отражают видение мира традиционным мифологическим сознанием. Мир мыслится поделенным на две сферы: "свое" и "чужое", "посюстороннее" и "потустороннее", "чистое" и "нечистое", граница между которыми подвижна и зыбка, часто размывается. О таких "нарушениях границы" и событиях, происходящих во время смешения двух сфер мира, и повествуют многие рассказы "Вечеров...".

Иную картину видим в "Повести о том, как поссорился..." (цикл "Миргород"). Ни о каком вмешательстве персонифицированной сверхъестественной силы в обычную человеческую жизнь речи не идет, "потусторонний план" вовсе отсутствует. Однако по мере чтения повести выясняется некий специфический характер этой "человеческой жизни", заставляющий вместо слова "обычный" прилагать к ней противоположные определения: "необычный", "странный", "алогичный", "абсурдный". Эта алогичность, представляющая новый этап в развитии гоголевской фантастики, пронизывает всю повесть и прослеживается на самых разных ее уровнях.

Во-первых, сам сюжет построен на череде нелепых происшествий: неразлучные друзья ссорятся из-за ничтожного пустяка; свинья, принадлежащая Ивану Ивановичу, непостижимым образом съедает жалобу его противника; Иван Никифорович пишет жалобу на свинью, и городничий требует выдачи ее правосудию и т. п. (Не случайна и резкая смена авторского настроения в конце повести, ибо сюжет высвечивает, пусть в комическом плане, пустоту и бессмысленность человеческой жизни вообще.)

Во-вторых, и герои повести несут на себе печать "странности"; ср. портрет судьи: "У судьи губы находились под самым носом, и оттого нос его мог нюхать верхнюю губу, сколько душе угодно было. Эта губа служила ему вместо табакерки, потому что табак, адресуемый в нос, почти всегда сеялся не нее"; "...нос его невольно понюхал верхнюю губу, что обыкновенно он делал прежде только от большого удовольствия. Такое самоуправство носа причинило судье еще более досады. Он вынул платок и смел с верхней губы весь табак, чтобы наказать дерзость его"; описание городничего: "Левая нога была у него прострелена в последней кампании, и потому он, прихрамывая, закидывал ею так далеко в сторону, что разрушал этим почти-весь труд правой ноги. Чем быстрее действовал городничий своею пехотою, тем менее она подвигалась вперед". Человек на глазах читателя как бы "распадается" на части; части эти начинают жить своей отдельной жизнью. Отсюда вырастает знаменитая гоголевская "метонимичность", находящая свое логическое завершение в "Носе". Чтобы сделать эту мысль более понятной для ребят, предложите им задание: продумать сценарий фильма по повести. Постепенно они придут к выводу, что снять такой фильм невозможно без чередования общего и крупного планов, причем нужно не просто крупно показать нос судьи или "пехоту" городничего, а сделать зрителю явственной их собственную жизнь.

"Странность" героев проявляется не только в их облике, но и в манере мыслить и рассуждать. Характерный образчик таких рассуждений — доказательство Иваном Ивановичем того, что он не гусак: "...в метрической книге, находящейся в церкви Трех Святителей, записан как день моего рождения, так равномерно и полученное мною крещение. Гусак же, как известно всем, кто сколько-нибудь сведущ в науках, не может быть записан в метрической книге, ибо гусак есть не человек, а птица, что уже всякому, даже не бывавшему в семинарии, достоверно известно".

Далее, этот "странный" мир наполнен странными, фантастическими вещами; ср. знаменитое описание бричек: "Каких только бричек и повозок там не было! Одна — зад широкий, а перед узенький, другая — зад узенький, а перед широкий. Одна была и бричка и повозка вместе; другая ни бричка, ни повозка; иная была похожа на огромную копну сена или на толстую купчиху; другая на растрепанного жида или на скелет, еще не совсем освободившийся от кожи; иная была в профиле совершенная трубка с чубуком; другая была ни на что не похожа, представляя какое-то странное существо, совершенно безобразное и чрезвычайно фантастическое". Вещи в мире Гоголя не похожи сами на себя. Не является уже неожиданностью для ребят нарочитая "одушевляемость" этих странных вещей, подчеркивание того факта, что и они как бы живут своей жизнью; ср.: "Скоро старый мундир с изношенными обшлагами протянул на воздух рукава и обнимал парчовую кофту, за ним высунулся дворянский, с гербовыми пуговицами... выставилась шпага... из-за фалд выглянул жилет..." и т. д. Особенно нравится шестиклассникам пуговица городничего, оторвавшаяся от его мундира и усиленно разыскиваемая в течение двух лет всеми полицейскими города. Один ученик предложил остроум ное кинематографическое решение этой ситуации: пуговица, лежащая где-нибудь в канаве, должна наблюдать за тем, как ее ищут, и обязательно ехидно улыбаться. (Мы часто будем сталкиваться у Гоголя с феноменом одушевления вещей: вспомним "поющие двери" в "Старосветских помещиках", сумасшедшую дудку в шарманке у Ноздрева, часы Коробочки и т. п.)

Но наиболее ярко выступают абсурдность и алогичность на стилевом уровне: обо всех странных событиях, людях и вещах рассказывается "странным" же языком. Это важнейшее качество гоголевской прозы начинает бросаться в глаза с первых же страниц повести. Стоит задержаться на нем с ребятами подробнее.

Отметьте, что многие фрагменты текста строятся на своеобразном нарушении "горизонта ожидания" читателя (в этом, кстати, и секрет их комического эффекта); ср.: "Иван Иванович имеет необыкновенный дар говорить чрезвычайно приятно. Господи, как он говорит! Это ощущение можно сравнить только с тем (тут задержитесь и спросите ребят, как бы они продолжили эту фразу), когда у вас ищут в голове или потихоньку проводят пальцем по вашей пятке". Очень показательно в этом плане сравнение Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича: "Иван Иванович несколько боязливого характера. У Ивана Никифоровича, напротив того, шаровары в таких широких складках, что если бы раздуть их, то в них можно бы поместить весь двор с амбарами и строением". Нарушение "горизонта ожидания" может проявляться и в смешивании разных логических рядов внутри одной последовательности однородных членов: "...двор, на котором пестрели индейские голуби, ...корки арбузов и дынь, местами зелень, местами изломанное колесо, или обруч из бочки, или валявшийся мальчишка в запачканной рубашке...", "Агафия Федосе-евна носила на голове чепец, три бородавки на носу и кофейный капот с желтенькими цветами". Более сложным видом на рушения читательского ожидания становится частое несоответствие синтаксической конструкции и ее лексического наполнения: "Чудный город Миргород!.. Роскошь!.. Если будете подходить к площади, то, верно, на время остановитесь полюбоваться видом: на ней находится лужа, удивительная лужа! единственная, какую только вам удавалось когда видеть!.. Прекрасная лужа!" "Настала ночь... О, если б я был живописец, я бы чудно изобразил всю прелесть ночи! Я бы изобразил, как спит весь Миргород; как неподвижно глядят на него бесчисленные звезды...; как мимо... несется влюбленный пономарь и перелазит через плетень с рыцарскою бесстрашностию... Но вряд ли бы я мог изобразить Ивана Ивановича, вышедшего в эту ночь с пилою в руке".

Итак, по сравнению с "Вечерами..." фантастика Гоголя изменилась. Для адекватной ее характеристики нам будут требоваться отныне понятия "абсурдности", "алогичности". Кроме того, и это очень важно, — фантастика пронизывает теперь не только персонажно-сюжетный уровень произведения, но и стилистический и именно на нем реализуется наиболее полно.

Все эти качества делают прозу Гоголя узнаваемой. Начните читать с ребятами "Шинель", не называя автора, — они сразу скажут вам, что только Гоголю могут принадлежать рассуждения о происхождении фамилии Башмачкин или описание выбора имени для новорожденного: "Какие все имена; я, право, никогда и не слыхивала таких. Пусть бы еще Варадат или Варух, а то Трифилий и Варахасий". Кроме того, все более явной становится любовь Гоголя к "крупному плану" в изображении бытовых реалий, подмеченная нами ранее. Автор намеренно погружается в море подробностей, мелочей, частностей, уводящих его подчас от предмета разговора. Начало повести "Нос" может быть изложено одним предложением: цирюльник Иван Яковлевич находит в хлебе нос. Гоголь же "растягивает" это предложение на целую страницу текста, уделяя массу внимания и жене Ивана Яковлевича, и процессу приготовления к еде, и прочим не относящимся напрямую к делу вещам. В "Мертвых душах" степень подробности изображения еще больше. Прочитайте ребятам начало первой главы "Мертвых душ" или одно из знаменитых гоголевских развернутых сравнений, чтобы сделать им понятными слова современника: "Гоголя можно сравнить с богатым русским хлебосолом, который за роскошным столом своим, кроме двухаршинной стерляди, архангельской телятины и прочих солидных блюд, предлагает вам множество закусок, прикусок, подливок и дорогих соусов".

За этим обилием подробностей, мелочей, за этой "реальнейшей реальностью" начинает постепенно проглядывать фантастическое лицо мира. Сплавленностью, тесным переплетением быта и фантастики характеризуются петербургские повести.

Мир этих повестей — странный, сводящий с ума своей необъяснимостью. В нем может случиться все, что угодно. Причем граница между обыденным и фантастическим стирается настолько, что люди перестают замечать всю абсурдность окружающего их мира. Ср. сцену из "Носа", в которой полицейский чиновник объясняет майору Ковалеву, как был найден нос: "Его перехватили почти на дороге. Он уже садился в дилижанс и хотел уехать в Ригу. И паспорт давно был написан на имя одного чиновника. И странно то, что я сам принял его сначала за господина. Но, к счастию, были со мной очки, и я тот же час увидел, что это был нос". Каким образом нос в то же самое время может быть и человеком, не интересует никого из героев повести. Озадаченный читатель остается в одиночестве, ибо даже автор покидает его, ничего не объясняя и разводя руками от удивления. Ребята очень хорошо чувствуют эту ситуацию:

"Нам кажется — ну вот, сейчас он нам все расскажет да покажет, да объяснит. Так ведь нет — он запутывает нас все сильней и сильней. Он может писать, писать, а потом сказать, что сам уже запутался. Вот и думай и догадывайся, что к чему".

(Грибова Катя)

"Гоголь выпускает из своего рассказа часть с объяснениями, чем ставит нас в тупик. Кроме того, в конце он говорит, что сам ничего не понимает. На самом деле он смеется над нами. Гоголь написал этот рассказ, чтобы показать мир таким, каким он его видит, абсурдным и безумным. Он показывает нос как самостоятельную "вещь", которая предстает перед нами то в виде носа, то в виде человека. Причем никто этого изменения не замечает".

(Бондаренко Даша)

"Есть такие вещи, которые нельзя постичь разумом, нельзя логически объяснить. Например, жизнь. Как ни смотри на нее, а логике она не поддается. Это и хочет сказать Гоголь своими произведениями".

(Коликова Саша)

Отсюда уже можно перекинуть мостик к "Запискам сумасшедшего". Поприщин — не кто иной, как человек, задумавшийся о том, почему жизнь устроена так, а не иначе, задающий себе вопросы, на которые логических ответов не существует. Он не может существовать без этих ответов. В попытке найти их, объяснить себе этот безумный мир он сходит с ума.

Такова предлагаемая нами логика движения по гоголевской вертикали. Весьма существенно, что каждое звено этой вертикали обладает своего рода "валентностными возможностями в горизонтальном плане", то есть способно группировать вокруг себя целый ряд произведений других авторов, образуя своеобразные семантические блоки. Так, в связи с "Вечерами..."уместно провести разговор о календарном фольклоре, народных былинках и поверьях. "Шинель" удобно рассмотреть в связи со "Станционным смотрителем" и "Бедными людьми" — эти произведения объединены темой "маленького человека" (кроме того, герой "Бедных людей" читает и сравнивает повести Пушкина и Гоголя). Особенно же интересно прочитать рядом с "Записками сумасшедшего" "Красную корону" Булгакова: перед нами две "истории болезни". Герой Булгакова тоже сходит с ума. Но причина этому — война и острое чувство личной ответственности за пролитую кровь. "Мирный" сюжет Гоголя, на наш взгляд, оказывается на некоем глубинном уровне более страшным: причины безумия коренятся не в экстремальной ситуации, а в самом ходе обычной жизни людей.
Предложенный нами путь, естественно, не является единственным. Однако, по нашему мнению, он проходит через некоторые важные, узловые точки гоголевского творчества, связуя их в единое целое и позволяя достаточно полно представить многие особенности мира писателя.


Сергей ВОЛКОВ

 
  • Афоризмы

  • Мысли

Литература служит представительницей умственной жизни народа. Николай Некрасов

Из научных произведений читайте предпочтительно самые новые, из литературных — наиболее старые. Классическая литература не перестает быть новой. Эдвард Бульвер-Литтон

Все время живет желание превратить литературу в спортивные состязания: кто короче? Кто длинней? Кто проще? Кто сложней? Кто смелей? А литература есть ПРАВДА. Откровение. И здесь абсолютно все равно — кто смелый, кто сложный, кто "эпопейный"...  Василий ШУКШИН

Заказать шоу на свадьбу в Одессе.