Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

Главная Обзоры Ранний Маяковский и русская классика

Ранний Маяковский и русская классика

"Мне ближе ранняя лирика Маяковского", - прочитали вы на первой странице этого номера в заметке Екатерины Ваншенки-ной, ученицы одиннадцатого класса общеобразовательной школы. Санкт-петербургский учитель с ней не согласен. Мы печатаем его статью, чтобы показать, какое же это многомерное явление в литературе - Маяковский! Не в первый раз мы обращается к нему и, конечно, будем обращаться и впредь, ибо, что бы ни говорили его поклонники и его хулители, - он со своей не оставляющей читателя равнодушным поэзией "существует -и ни в зуб ногой!" Пользуясь случаем, просим читателей присылать свои мате* риалы перепечатанными или написанными очень разборчиво. Из-за неразборчивости почерка приходится с сожалением откладывать в сторону интересные статьи, викторины. И помните, что мы не журнал, большие материалы печатать не можем. Максимальный объем - 15 страниц машинописи (одна страница -30 строк, в одной строке 60 знаков, считая и пропуски после знаков препинания).
Школьная практика последних лет 'показывает, что подавляющим большинством старшеклассников поэзия Маяковского не воспринимается как близкая. Только единицы говорят о любви к Маяковскому, о неопределенном желании от кого-то и от чего-то защитить поэта, а многие — о непонимании и неприятии его поэзии, вызывающей чувство протеста, антипатию и раздражение у читателя. Такого отношения нет ни к одному другому значительному русскому поэту. Это противоречит общей традиционной оценке Маяковского как великого поэта, творчество которого является частью мировой культуры.

В чем причина: в читателях-учениках или в самих стихах? Легче и проще всего это объяснить неподготовленностью учеников к восприятию такой поэзии, их ограниченностью, эстетической глухотой, недостатком знаний и культуры. Хотя, казалось бы, именно в этом возрасте люди более восприимчивы к новому, смелому, неожиданному.

Возможно и другое предположение. Еще сохранившееся детское живое чувство, интуитивное ощущение, здоровый нравственный инстинкт подсказывает: что-то есть в этих стихах искусственное, чуждое самой природе искусства и русской классической литературе, глубоко ложное и фальшивое в нравственной позиции лирического героя.
Итак, проблема поставлена. Попробуем на примере анализа ранней лирики Маяковского хотя бы приблизиться к ее решению, широко используя метод выявления и осмысления ассоциативных и самых разнообразных связей стихов Маяковского с русской литературой XIX века и начала XX века.

Что в ранней лирике Маяковского является главным источником боли и трагизма, заявленного уже первой строфой стихотворения "Ночь", мы еще должны определить. В "Адище города" ключевой образ - "ночь излюбилась, похабна и пьяна" — раскрывает основную особенность восприятия лирическим героем города и всего мира как огромного публичного дома, что можно подтвердить многими цитатами из таких стихотворений, как "Утро", "Из улицы в улицу", "А все-таки", "Кофта фата" и др.

Стихотворение "Нате!" (1913) является непосредственным продолжением "Ночи". Герой, "увлекаемый толпой", заходит в ресторан и что же видит? Не человека, а "обрюзгший жир", не людей, а омерзительную толпу:

Толпа озвереет, будет тереться, ощетинит

ножки стоглавая вошь.


И в "Надоело" (1916), написанном через три года, лирический герой "опять, тоскою к лЮдям ведомый", идет "в кинематографы, в трактиры, в кафе" и видит не людей, а "образины".

Каким контрастом к этим произведениям Маяковского являются стихотворения Блока "В ресторане" и Ахматовой "Звенела музыка в саду". Романтическая необычайность, высокий трагизм, музыка стиха Блока и соединение удивительной поэтичности с бытовыми подробностями, с психологическим драматизмом Ахматовой вызывают у читателя высокие чувства. "Толпа (...) стоглавая вошь", "образины" Маяковского вызывают чувство отвращения и омерзения, а у лирического героя еще и злобного презрения, ненависти и желания "радостно плюнуть". И вот здесь многие читатели и герои Маяковского резко расходятся в отношении к толпе.

Для сравнения вспомним роман Достоевского "Преступление и наказание", первый сон Раскольникова, "безобразный сон", одну из самых потрясающих сцен в романе, когда пьяный Миколка и озверевшая толпа на глазах у семилетнего мальчика забивает до смерти "бедную лошаденку". Разные ответы учеников вызывает вопрос об отношении читателя к Миколке и пьяной хохочущей толпе. Одни говорят о чувстве ненависти, желании отомстить убийцам и вспоминают ветхозаветный принцип: око за око, зуб за зуб; и эта позиция сближается с чувством мальчика, который "вдруг вскакивает и в исступлении бросается со своими кулачонками на Миколку", с чувством Раскольникова, который, восстав против всепроникающего зла и безобразия, пойдет убивать старуху-процентщицу, с чувством автора в "Печальном детективе" В. Астафьева (злость, ненависть, желание возмездия для всех преступников и насильников).

Другие ученики говорят о своей близости к позиции "седого ста рика с седою бородой, который качает головой и осуждает все это", говорят о скорби Достоевского как доминирующем чувстве, об острой, невыносимой боли автора за каждого человека, за всех людей, за весь мир, вспоминают скорбь Гоголя в "Мертвых душах" ("И до такой ничтожности, мелочности, гадости мог снизойти человек!"), говорят о чувстве, которое можно сравнить с болью матери за своего ребенка, с болью Христа за всех людей на земле. Отблеск этого чувства, этой боли есть и в Раскольникове, что сразу заметил Мармеладов: "... в лице вашем я читаю как бы некую скорбь". В этой скорби ключ к пониманию Достоевского. Об этом чувстве очень точно сказал Александр Солодовников, русский религиозный поэт XX века, проведший десять лет в концлагере на Колыме:

Скорбью сердце открывается,

Скорбь — любви волшебный ключ.


Если в Раскольникове "злобному презрению" к людям противостоит глубочайшее сострадание, непроизвольное естественное желание помочь хоть чем-то конкретным людям (вспомним пьяную девочку на бульваре, семью Мармеладова), и эту внутреннюю борьбу в нем между голосом сердца, совестью, человеческой нравственной природой, "натурой" и голосом ума, гордыней, злобой мы постоянно видим, то лирический герой Маяковского переполнен ненавистью ко всем.

Самое, может быть, отталкивающее в стихотворении "Нате!" даже не образ толпы, а то, что герой "радостно плюет" на эту толпу, именно радостно. Перед читателем раскрывается двуликая душа не только города, но и самого лирического героя.

Если Базаров в своем нигилизме, всеобщем отрицании всех ценностей жизни, сохраняет достойное лицо, подлинно высок и трагичен в противостоянии миру, то герой Маяковского с нравственной точки зрения в своих "издевательствах" и "плевках" не поднимается выше ненавидимой им "огромной злой толпы". Именно в этом "радостно плюну" из стихотворения "Нате!" и заключается одна из главных причин трагедии героя Маяковского, а не в одиночестве, не в социальном конфликте с буржуазным миром, как утверждают многие исследователи.

Герой ранней лирики Маяковского безвозвратно утратил ту связь с миром, то гармоническое мироощущение, которое, как показал Л. Толстой, свойственно человеку в детстве, когда "на душе легко, светло и отрадно", когда мечты "исполнены чистой любовью и надеждами на светлое счастье". И эта гармония в ребенке есть благодаря материнской любви, и он смотрит на мир глазами Бога: "Повторяя молитвы, которые в первый раз лепетали детские уста мои за любимой матерью, любовь к ней и любовь к Богу как-то странно сливались в одно чувство" ("Детство").

Беспредельная потребность любви, свойственная ребенку в детстве, ощущение ее отсутствия, присущее человеку в отрочестве, перерастают в герое Маяковского в страстную жажду бессмертной славы и мечту о безраздельной власти над всеми людьми:

... и самое мое бессмертие,

которое, громыхая по всем векам,

коленопреклоненных соберет

мировое вече...


("Дешевая распродажа")

Герой-поэт мечтает о том, как все люди, даже Бог, будут, "задыхаясь, читать" и плакать над его стихами:

И бог заплачет над моею книжкой!

Не слова — судороги, слипшиеся комом;

и побежит по небу с моими стихами под мышкой

и будет, задыхаясь, читать их своим знакомым.


("А все-таки")

А если этого нет, тогда все вы "слепые" и "бездарные", тогда "нет людей", а есть только "образины", только толпа, "огромная, злая", "стоглавая вошь". И тогда — "крик тысячедневных мук": "Иду один рыдать", "в бульварах я тону, тоской песков овеян". Боль от обиды настолько сильна, что перерастает в ненависть ко всем, даже к России: "Я не твой, снеговая уродина!" ("России"). Иной России в ранней лирике Маяковского и нет:

Мокрая, будто ее облизали, толпа.

Прокисший воздух плесенью веет. Эй!

Россия, нельзя ли

чего поновее?

("Эй")

Герой Маяковского мог бы вслед за Печориным повторить: "Очень рад; я люблю врагов, хотя не по-христиански. Они меня забавляют, волнуют мне кровь". Но если в глазах Печорина, "которые не смеялись, когда он смеялся", повествователь видит и "злой нрав", и "глубокую постоянную грусть", если в душе Печорина читатель видит борьбу между высоким и низким ("Я вернулся домой, волнуемый двумя различными чувствами. Первое было грусть. "За что они все ненавидят меня? — думал я. — За что? Обидел ли я кого-нибудь? Нет... И я чувствовал, что ядовитая злость мало-помалу наполняла мою душу"), если на Печорина природа оказывает чудесное и благотворное воздействие, снимая "горечь на сердце" и "тревогу ума", если в Печорине бывают минуты высокого прозрения ("... зачем я жил? для какой цели я родился?.. А верно, она существовала, и, верно, было мое назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные... Но я не угадал этого назначения, я увлекся приманками страстей пустых и неблагодарных..."), то в герое ранней лирики Маяковского злоба и ненависть, презрение и месть — все это зло, отпущенное на свободу, обнаруживает тенденцию к безграничному саморазрастанию. В отличие от Печорина герой Маяковского не способен на ту предельную искренность и глубину самопознания, которые позволили первому признать: "Я сделался нравственным калекой".

Есть ли нравственный идеал, высший смысл и цель в ранней лирике Маяковского (вспомним слова Пушкина: "Цель художества есть идеал...")? Есть ли высокие и светлые стихи? Многие ученики в первую очередь называют стихотворение "Послушайте!" и объясняют его смысл примерно так же, как один из современных исследователей: "Послушайте!" — это исступленная мечта о гармонии в "человечьем месиве", гармонии абсолютной и среди людей, и вокруг них, в природе".

Можно было бы согласиться с этим, если убрать одну строчку: "Значит — кто-то называет эти плевочки жемчужиной?" Но именно она является главной, ключевой и определяет противоречивую идею целого. Герой "плевочками" и в себе высмеивает звездную мечту, и над собой смеется и издевается, когда обнаруживает в себе человеческое, высокое, истинное.

Здесь герой Маяковского подобен Печорину, который настоящее, подлинное, но слишком кратковременное чувство к Вере ("Я молился, проклинал, плакал, смеялся!.. При возможности потерять ее навеки Вера стала для меня дороже всего на свете — дороже жизни, чести, счастья!") беспощадно в себе высмеивает ("Мне, однако, приятно, что я могу плакать! Впрочем, может быть, этому причиной расстроенные нервы, ночь, проведенная без сна, две минуты против дула пистолета и пустой желудок") и тем самым "разыгрывает жалкую роль палача и предателя" не только по отношению к другим, но и к себе.

Интересно сравнить соотношение любви и ненависти в стихах Некрасова и раннего Маяковского. Уже в "Родине" (1846), одном из ранних стихотворений Некрасова, мотив ненависти и злобы доминирует. Это проявляется в отношении и к "отцам", и к собственному дому, и к своей юности, и к самой природе:

И с отвращением кругом кидая взор,

С отрадой вижу я, что срублен темный бор —

В томящий летний зной защита и прохлада —

И нива выжжена...


Ненависть, пусть к "тирану", "палачу", "угрюмому невежде", но ведь родному же отцу, распространяется на все и искажает, уродует естественные человеческие чувства. У поэта звучит нота осуждения и своей сестры, и матери за то, что "жребий свой несла в молчании рабы", исчезает прежнее чувство "благоговения" к няне:

Ее бессмысленной и вредной доброты

На память мне пришли немногие черты,

И грудь моя полна враждой и злостью новой.


Терпение и смирение воспринимаются как рабские черты, собственное молчание — как слабость ("ненависть в душе постыдно притая...").

В более поздних стихах Некрасова, например в "Музе", мы можем проследить борьбу двух мотивов: слепого и жестокого чувства злобы и ненависти и "божественно-прекрасного" чувства прощения и смирения.

"Музыке злобы" в стихотворении "Надрывается сердце от муки" (первая строфа, четыре стиха) противостоит "чудно-смешанный шум" и красота природы (вторая строфа, двадцать стихов) и спасает душу поэта. И герой стихотворения "Зеленый шум" сумел преодолеть в себе "думу лютую", желание мести и услышал песню самой природы, песню, в которой звучал голос подлинно народной, христианской нравственности:

Люби, покуда любится, Терпи,
покуда терпится, Прощай, пока
прощается, И — бог тебе судья!



В отличие от музы Некрасова, "музы плачущей, скорбящей и болящей" за весь народ русский, муза Маяковского постоянно кричит о боли за себя и ненависти к другим.

Одно из самых пронзительных и лучших стихотворений у раннего Маяковского "Лиличка!" (1916). Трагедия любви, "горечь обиженных жалоб" и отчаяние героя выражено столь искренне и с таким исступлением, что даже строки:

И в пролет не брошусь, и       не
выпью яда,

и курок не смогу над виском нажать —


воспринимаются не как отрицание, а как утверждение: брошусь, выпью, нажму (вспомним закон искусства, открытый Л.Выготским, — отрицание формой содержания). Поразительна концовка стихотворения, в которой звучит пушкинская нота:

Дай хоть

последней нежностью выстелить твой уходящий

шаг.


Но эта нравственная высота лирического героя — редчайшее исключение в ранних стихах Маяковского. В стихотворении "Ко всему" (19-16) снова доминирует ненависть и злоба, и причиной этого является измена любимой. Обман "любимой", выбравшей "фрукты, вино на ладони ночного столика", вызывает желание мести и злобы не к ней, как в "Зеленом шуме" Некрасова, а "ко всему": к Христу, к "любой красивой, юной", ко "всей земле" и солнцу ("сохните, реки, жажду утолить не дав ему..."). Герой стихотворения разделяет чувства толпы, глумящейся над Христом:"

Толпа орала: "Марала!

Мааарррааала!"

Правильно! Каждого,

кто об отдыхе взмолиться, оплюй в

его весеннем дне!


Страсть любви перерождается в опаснейшую страсть злобы и мести ("Око за око! Севы мести в тысячу крат жни!"), "бешеную страсть". И эту зверскую страсть и месть герой стихотворения считает "святой" ("Святая месть моя!"), так как вызвана она любовью. Автор, используя мощную энергию и ритм, волевой напор и потрясающую динамику образов, крича о месте и моля о понимании, заражает читателя, подчиняет себе, овладевает его душой, выдавая низкие, звериные чувства за высокие и "святые":

Грядущие люди!

Кто вы?

Вот - я, весь

боль и ушиб.


Вам завещаю я сад фруктовый

моей великой души.

Происходит страшная подмена ценностей, ибо освящать ненависть безнравственно, противоестественно, ибо святой может быть скорбь, а не злоба.

Мы многое поймем в Маяковском, если вспомним то поразительное открытие, которое сделал Достоевский в "Записках из Мертвого дома": "Есть люди, как тигры, жаждущие лизнуть крови. Кто испытал раз эту власть, это безграничное господство над телом, кровью и духом такого же, как сам, человека, так же созданного, брата по закону Христову; кто испытал власть и полную возможность унизить самым высочайшим унижением другое существо, носящее на себе образ божий, тот уже поневоле как-то делается не властен в своих ощущениях... Кровь и власть пьянят; развивают загрубелость, разврат; уму и чувству становятся доступны и, наконец, сладки самые ненормальные явления".

Герой-поэт у Маяковского в слове испытал эту власть над человеком, словом унижает "самым высочайшим унижением" человека, называя его "уродиной", "образиной", "вошью" (вспомним слова Сони: "Это человек-то вошь!").

Лирика любого настоящего поэта отражает прежде всего определенное состояние души, определенное мироощущение, связанное с конкретным возрастом, с конкретным периодом в жизни человека. Если с этой точки зрения мы взглянем на раннего Маяковского, то увидим, что стихи его пронзительно передают боль человека, ограниченного "эпохой" отрочества и юности, боль, вызванную главным образом пороками этого возраста, которые глубоко исследовал в своей трилогии Л.Толстой: гордыней, завистью, тщеславием, самолюбием ("Самолюбие, — сказал я, — есть убеждение в том, что я лучше и умнее всех людей"). Как у героя Толстого в "пустыне отрочества", так и у лирического героя раннего Маяковского, "редко, редко" можно найти "минуты истинного теплого чувства", не говоря уже о "саде фруктовом великой души". Но в отличие от героя Л.Толстого, способного к истинному самопознанию, герой Маяковского не осознает свои пороки и лишен мук совести и страстного стремления к самоусовершенствованию.

Главная фальшь в художественном мире раннего Маяковского проявляется в том, что автор, открывая в своем герое самые низменные чувства, испытывает с ним радость и наслаждение. Определение, данное В.Розановым Гоголю, как "художнику зла", в еще большей мере подходит раннему Маяковскому, поэту, без сомнения, обладающему даром слова, "жалом змеи", но в отличие от пушкинского пророка лишенному мудрости ("жало мудрыя змеи"). Если Пушкин начинает своего "Пророка" словами: "Духовной жаждою томим", если Лермонтов и Некрасов могли сказать: "Великой скорбию томим", то мироощущение раннего Маяковского можно выразить словами: "Великой злобою томим..."

Поэт, обладающий острым, но ущербным зрением, лишенный подлинного поэтического слуха, способности слышать музыку земной природы и всего мироздания, а значит, и возможности прикосновения к тайнам мира; поэт, владеющий даром стихотворной речи, пронизанной огромной "звуковой, ритмической и эмоциональной энергией" (Ю.Карабчиевский), но создающий не музыку, а принудительный, подчиняющий себе ритм; поэт, обладающий вместо сердца "углем, пылающим огнем" злобы и ненависти; поэт, начисто лишенный пушкинского "духа смирения, терпения, любви", в своих стихах часто говорит ложь о человеке и мире. Не случайно один из учеников свое отношение к поэзии Маяковского выразил стихами Лермонтова:

Но красоты их безобразной
Я скоро таинство. постиг,
И мне наскучил их несвязный
И оглушающий язык.


Вячеслав ВЛАЩЕНКО, учитель литературы школы № 242, г. Санкт-Петербург

 
  • Афоризмы

  • Мысли

Литература служит представительницей умственной жизни народа. Николай Некрасов

Из научных произведений читайте предпочтительно самые новые, из литературных — наиболее старые. Классическая литература не перестает быть новой. Эдвард Бульвер-Литтон

Все время живет желание превратить литературу в спортивные состязания: кто короче? Кто длинней? Кто проще? Кто сложней? Кто смелей? А литература есть ПРАВДА. Откровение. И здесь абсолютно все равно — кто смелый, кто сложный, кто "эпопейный"...  Василий ШУКШИН