Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

Главная Обзоры В мире природы и человечества ("Записки охотника" И.С. Тургенева)

В мире природы и человечества ("Записки охотника" И.С. Тургенева)

b_250_250_16777215_0___images_stories_foto_turgenev.jpgТак увиден, так портретирован главный герой "Записок охотника" — русский крестьянин... И.С. Тургенев не был первым из русских писателей, кто, говоря словами Н. Некрасова, "вспомнил о народе". Намного раньше это сделали А.Н. Радищев ("Путешествие из Петербурга в Москву") и Н.М.

Карамзин ("Бедная Лиза"), затем А.С. Пушкин ("Деревня"), наконец, Д.В. Григорович в своей "Деревне" (1846) и в "Антоне Горемыке" (1847). Вместе они вывели целую череду крестьянских лиц. Но лиц то иллюстративных, поясняющих мысль о "беззащитном нищеты состоянии" (Радищев), то весьма условных, как чувствительная "поселянка" Лиза или пушкинские "девы юные", то едва ли не полностью исчерпанных, как Акулина и Антон Григоровича, своим горемычным положением и безвинным страданием. И вызывавших поэтому у читателя не столько личностный интерес, сколько жалость и сострадание... Именно личностью, а не только "меньшим братом" предстал русский закрепощенный крестьянин в "Записках охотника", и это было подлинным художественным открытием.

Впрочем, — помните зачин "Хоря и Калиныча? — начинаются-то "Записки..." не портретами, но суммарными характеристиками мужицких "пород": орловской, калужской. Так, по "цеховым" или бытовым "разрядам", "сортам" изображали низовой люд России авторы многочисленных "физиологических" очерков 40-х годов, например, тот же Григорович в "Петербургских шарманщиках" (1845). Вместо лиц в них создавались, по существу, олицетворения того или иного рода занятий, каких-то специфических условий жизни. Тургенев подключается к этой традиции с тем, однако, чтобы не продолжить ее, но опрокинуть на ее же территории. Своего Калиныча (затем Хоря) он сразу же именует не мужиком, но человеком ("Калиныч был человек..."), и это значимая разница. К крестьянским героям первого очерка "Записок..." затем присоединяются мельничиха Арина ("Ермолай и Мельничиха"), странник Касьян с Красивой Мечи, лесник Фома ("Бирюк"), смотревший "удалым фабричным малым" Яшка-Турок ("Певцы"), бывшая горничная Лукерья ("Живые мощи"), мальчики из "Бежина луга" — люди отнюдь не идеализированные, неотделимые от своего житейского уклада с его особыми заботами и нуждами и вместе с тем всегда неповторимые, а нередко и яркие индивидуальности. Читатель запомнит их ничуть не меньше, чем, скажем, Федора Лаврецкого, Лизу Калитину или Евгения Базарова.

И так же, как в, этих представителях культурной России, обнаружит всечеловеческое... В ином, но равномасштабном ракурсе показаны, в конечном счете, персонажи первого очерка "Записок...". До появления самого Хоря в рассказе уже сообщено, что он и в крепостном состоянии сумел добиться для своей семьи определенной независимости и прочного достатка. Человек "самого кроткого нрава", Калиныч, напротив, безропотно оставляет собственное хозяйство ради барских лет двадцати трех" — Яшка-Турок из рассказа, где Тургенев, по его словам, "изобразил состязание двух народных певцов", незадолго до того наблюдаемое им в деревенском "притынном кабачке". Вот Яков перед началом состязания: "Он был в большом волненьи: мигал глазами, неровно дышал, руки его дрожали, как в лихорадке...".

Это состояние сменяется искренним наслаждением "одним особенно удачным переходом" в пении его соперника — "рядчика из Жиздры", которому он, "как сумасшедший, закричал: "Молодец, молодец!". Но вот он, "закрывшись рукой", готовится петь сам: "Когда же, наконец, Яков открыл свое лицо — оно было бледно, как у мертвого; глаза его едва мерцали сквозь опущенные ресницы". Начав звуком "слабым и неровным", певец вскоре проникается своей грустной, "заунывной" песней и радостью творчества: "Яковом, видимо, овладело упоение: он уже не робел, он отдавался весь своему счастью; голос его не трепетал более — он дрожал, но той едва заметной внутренней дрожью страсти, которая стрелою вонзается в душу слушателя...". Наступает кульминация процесса — полное слияние исполнителя и песни, момент вдохновенного, самодостаточного и вместе с тем властного искусства: "Он пел, совершенно позабыв и своего соперника, и всех нас, но, видимо, поднимаемый, как бодрый пловец волнами, нашим молчаливым страстным участием". И, наконец, завершение: кончив "на высоком, необыкновенно тонком звуке", Яков "раскрыл глаза, словно удивленный нашим молчанием...". В своем пении, одновременно и местном ("...В наших краях, — подчеркивает, имея в виду орловщину, рассказчик, — знают толк в пении..."), и глубоко национальном ("Русская правдивая, горячая душа звучала и дышала в нем..."), Яков последовательно переживает те же основные моменты творческого акта, что и величайшие, утонченной культуры артисты-художники: начальное "сомнение в себе" — эту "пытку творческого духа" (Н. Некрасов), потом "священный холод вдохновенья" (Пушкин), наконец, сопряженное с известной грустью огромное творческое удовлетворение от исполненной на уровне своего творческого идеала задачи.

Добавим к этому и свойственное ему, как всем подлинным творцам, отсутствие зависти к своим собратьям по любимому делу. Кто же он, тургеневский Яков-Турок? Разумеется, крестьянин, точнее — "черпальщик на бумажной фабрике", со всеми родовыми приметами этого работницкого "звания": помните, как "отпраздновал" певец свою победу ("Я увидел невеселую картину: все было пьяно, начиная с Якова"). Но одновременно этот "впечатлительный и страстный" человек и "художник во всех смыслах этого слова". Однако последняя сторона уже не Якова-мужика, но Якова-личности открылась и высветилась лишь благодаря широчайшему культурно-психологическому контексту, в который ненавязчиво, но вполне осознанно ввел своего героя Тургенев. прихотей и даже защищает господина Полутыкина от сарказмов Хоря. Но вот первый из них предстает перед читателем: "Я с любопытством посмотрел на этого Хоря. Склад его лица напоминал Сократа: такой же высокий, шишковатый лоб, такие же маленькие глазки, такой же курносый нос".

Дальше сказано, что из разговоров с Хорем рассказчик "вынес убежденье, что Петр Великий был по преимуществу русский человек, русский именно в своих преобразованиях". Фигура Хоря возникает на пересечении примет собственно крестьянских с чертами мыслителя мирового масштаба и всероссийского самодержца-реформатора. Уже эти параллели придают ей нестандартность, разбивая стереотип якобы "темного", поглощенного лишь своими насущными интересами мужика. Но Тургенев идет и дальше, дополняя еще не акцентированные сравнения прямой и смелой метафорой: "Хорь был человек положительный, практический, административная голова, рационалист". И еще: "старый скептик", возвышавшийся "даже до иронической точки зрения на жизнь". "Нисколько не походивший" на своего приятеля Калиныч будет отнесен Тургеневым, напротив, к "числу идеалистов и романтиков", стоящих ближе к природе, чем к обществу. Приведенные метафорические аттестации крестьян в свою очередь не беспочвенны, так как подкреплены — в первом случае живым, но взвешенным интересом Хоря к иноземным порядкам, во втором — предпочтительным вниманием Кали-ныча к "описаниям причисляли и Ж.-Ж.

Руссо, и сентименталистов, и романтиков, символом которых стал великий Ф. Шиллер. Сама связанная внутренней противоположностью крестьянская двоица Хорь — Калиныч напоминала современникам Тургенева аналогично воспринимаемую дружескую пару — Гете и Шиллера. В журнальной публикации очерка это уподобление, кстати, было сделано и непосредственно. Русским крестьянам в изображении Тургенева оказывалось поистине ничто человеческое не чуждо. Как каждая развитая личность, они заключали в себе — по меньшей мере потенциально — извечные духовно-нравственные устремления и коллизии, восходили к основным человеческим архетипам. Таков и барский лесник Фома по прозвищу Бирюк из одноименного очерка. "Я, — говорит Тургенев, — посмотрел на него. Редко мне случалось видеть такого молодца.

Он был высокого роста, плечист и сложен на славу. Из-под мокрой замашной рубашки выпукло выставлялись его могучие мышцы. Черная и курчавая борода закрывала до половины его суровое и мужественное лицо; из-под сросшихся широких бровей смело глядели небольшие карие глаза". И вот от этого, прямо былинного "добра молодца" "с прохожим мещанином" сбежала жена, оставив ему двоих детей, из которых один грудной. Видимо, не вынесла лесного одиночества.

Такова заурядно-бытовая ("мужицкая") сторона воспроизведенной в "Бирюке" драмы. Но есть в ней и иная грань, намного более глубокая и общая. Лесник Фома крепок не только телом, но и чувством правды и правдивой жизни, в которой нельзя воровать. Никому. "И ничем его, — говорят о нем мужики, — взять нельзя: ни вином, ни деньгами... Ни на какую приманку не идет". Сам Фома на вопрос рассказчика "Говорят, ты никому спуску не даешь" отвечает: "Должность свою справляю...". "Должность" происходит от "долга", сознанием которого Бирюк мало сказать наделен — проникнут.

Веление долга, к тому же неразрывно сопряженного с нужной всем людям правдой, для него — воистину нравственный императив. Он не страсти - сочувствия к своим собратьям-крестьянам. Больше того, ее-то порыв как раз и решает, оттесняя в эту минуту лесниковский долг, дело с пойманным Фомой мужиком-порубщиком в пользу этого мужика. "... К крайнему моему изумлению, — сообщает рассказчик, — он одним поворотом сдернул с локтей мужика кушак, схватил его за шиворот, нахлобучил ему шапку на глаза и вытолкал его вон". Разыгравшаяся в одинокой лесной сторожке драма не утратила у Тургенева своих социально-бытовых особенностей. В человечном поступке Фомы сказалось, конечно, и собственное "подневольное" состояние этого сторожа барского добра, и догадка о том, что его, Фомы, долг из-за ложного положения самого стража не способствует столь дорогой для Фомы справедливости и правде.

Обстановка крепостнического быта вообще усложняла одну из классических коллизий русской и мировой драматургии. Однако само присутствие этой коллизии в "Бирюке" углубляло выведенный здесь крестьянский характер до значения невременного. Касьяна с Красивой Мечи из рассказа того же названия постоянно сопровождает эпитет "странный". У этого "странного старичка" "странный взгляд", лицо его принимает — во время рассказа героя о его хождениях по России — "странное" выражение. Немецкий ученый Р.Д. Клуге на этом основании считает, что в Касьяне изображен не юродивый, за которого его принимает кучер рассказчика, но представитель простонародной секты бегунов-странников. Члены этой секты, исходя из буквального прочтения Евангелия, отвергали наличные государственные и общественные порядки и предписания (в том числе о необходимости труда) как установления Антихриста и в прямом смысле слова убегали от них.

Рассказ, действительно, не противится такому толкованию. И все-таки сектантством, неизменно замкнутым в себе и поэтому узким, натура тургеневского Касьяна не ограничена. Более далекие и общие аналогии тянутся к нему — с ветхозаветными пророками прежде всего. Рассказчик "Записок..." впервые встречает Касьяна не. в его избе, хотя она рядом, но "на самой середине ярко освещенного двора, на самом, как говорится, припеке". Это своего рода подобие знойных пустынь, в которые удалялись от неправедного мира библейские пророки. Подобно им, Касьян отнюдь не чужд обличительства. "Ну, для чего ты пташку убил?" — выговаривает он "барину"-охотнику, заключая в другом месте: "Справедливости в человеке нет... . Как и пророки, он неколебим в своей позиции и верует и в действенную силу, например, в способность "отвести" от охотника всю дичь.

Подобно "отцам-пустынникам". Касьян не всегда странствует, он и врачует, а если странствует, то за правдой, и вернее всего может быть назван одним издавна существующих на Руси правдоискателей, личностный характер которых определялся их нравственной пытливостью и внутренней независимостью. Превращенная тяжкой болезнью в "живые мощи" (одноименный рассказ Тургенев включил в "Записки охотника" в 1874 году) дворовая девушка Лукерья как бы сама портретирует себя сопоставлениями с такими людьми духовного подвига, как Симеон Столпник и "святая девственница" француженка Жанна д'Арк. Высокая развитость личности Лукерьи проявляется в том добровольном и искреннем самоотречении, которое Достоевский считал вершиной и итогом духовно-нравственного роста индивидуальности. В своем безнадежно-трагическом положении Лукерья умеет не обеспокоить окружающих ("Я смирная — не мешаю") и думать не о себе и своем горе, но о тех, кому "еще хуже бывает". "Нисколько не жалуясь и не напрашиваясь на помещицу "хоть бы малость оброку" сбавить с бедняков-крестьян. Разнообразные историко-культурные ассоциации и литературные "двойники" "заложены" Тургеневым уже во внешних обликах крестьянских мальчиков из "Бежина луга" — подлинного шедевра "Записок...".

Нечто артистическое есть в старшем из них, Феде, пареньке из "богатой семьи", "с красивыми и тонкими чертами лица, кудрявыми и белокурыми волосами", в щеголеватом "новом армячке" с гребешком на "голубеньком поясе" и в собственных сапогах "с низкими голенищами". Будущий прелестник, крестьянский Дон Жуан, он уже и сейчас томим потребностью в сердечной симпатии, ибо один из всех участников детского ночевья не забывает пригласить к себе в гости Ванину "сестру Анютку", обещая ей за это "гостинец". Прямым антиподом Феде выглядит Павлуша — с черными всклокоченными волосами, широкоскулый, рябой и большеротый, с огромной (как "пивной котел") головой и приземисто-неуклюжим телом. В простой и изношенной одежонке, он, однако, "глядел очень умно и прямо, да и в голосе его звучала сила". Павлуша вскоре вполне оправдает эту характеристику, бесстрашно ("без хворостинки в руке, ночью") поскакав "один на волка".

Но не одну смелость и физическую силу выказывает у Тургенева этот особенно заинтересовавший его подросток. Среди всех ребят только Павлуша спокойно реагирует на все страшные рассказы и таинственные звуки ночной природы, которые так пугают остальных детей. В эти минуты он либо занят делом (следит за варящимися "картошками"), либо тут же рационально объясняет и самый "странный, резкий, болезненный крик" в ночи ("Это цапля кричит, — спокойно возразил Павел"). Человек цельный, чуждый всякой рефлексии и излишней фантазии, Павлуша и есть рационалист и деятель по самой своей природе. Это первый у будущего автора "Отцов и детей" эскиз и современного Дон Кихота (в тургеневской интерпретации данного архетипа), и не признающего, в свой черед, никакой таинственности в природе и человеческих отношениях Евгения Базарова. Заметьте, Павел и погибнет совершенно по-базаровски: "он убился, упав с лошади".

В "довольно незначительном" лице Ильюши автор рассказа подчеркивает "какую-то болезненную" озабоченность. Дело еще не в том, что этот любитель страшных историй "лучше других знал все сельские поверья...". Он безраздельно верит в существование враждебных человеку нечистых сил. Ильюша — не просто суеверен, он мистик по натуре и мировосприятию, причем со страдательным уклоном. Костя, "мальчик лет десяти", "с задумчивым взором" и "большими, черными, жидким блеском блестевшими глазами", на первый взгляд схож с Ильюшей. На деле это иной характер. Костя также богат воображением, также одухотворяет природу, но не столько мистически, сколько сказочно - язычески.

Это натура поэтическая, стоящая как бы на рубеже дохристианской и христианской эпох человечества. Наконец, последний участник ночевья — русокудрый жений природы практически во всех очерках цикла интересами и наблюдательностью автора-"охотника". Ваня "всего семи лет", сравнивший "божьи звездочки" с роящимися пчелками, "представительствует" в рассказе от самого детства человечества с его наивным, но непосредственно-гармоническим взглядом на окружающий мир. Пять крестьянских мальчиков "Бежина луга" — это, таким образом, пять своеобразнейших типов, в такой же мере народно-русских, как и общечеловеческих. Ведь в тургеневском типическом характере общее его начало не исключает, как это было в стереотипах очеркистов-"физиологов", начало неповторимо особенное, но проявляется именно в индивидуализированном преломлении. Прочитав в издании отдельной книгой (1852) "Записки охотника", Ф. И. Тютчев особо подчеркнул присущее им "замечательное сочетание самой интимной реальности человеческой жизни и проникновенное понимание природы во всей ее поэзии".

Природа, действительно, второй, равноправный с человеком герой "Записок...". Давно отмечены точность тургеневского пейзажа (это природа центральной полосы Рос-лесной сторожке "Бирюка". В осенней "березовой роще", причем — обратите внимание — не на ее опушке, а в самой гуще, где лес Намного важнее, однако, мотивировка внутренняя, художественная, обусловленная и своеобразием крестьянского бытия и собственно тургеневской философией природы. "...C природой, — писал Павел Флоренский, — крестьянин живет одною жизнью... Вся природа одушевлена, в с я — жива, — и в целом, и в частях. Каждая былинка — не просто былинка, но что-то безмерно более значительное — особый мир". "Тут смотришь, травка какая растет; ну, заметишь, сорвешь. Вода тут бежит, например, ключевая, родник, святая вода; ну, напьешься, заметишь тоже.

Птицы поют небесные..." Это уже Касьян с Красивой Мечи. "Пчелы на пасеке, — вторит ему Лукерья ("Живые мощи"), — жужжат да гудят; голубь на крышу сядет и заворкует; курочка - наседочка зайдет с цыплятами крошек поклевать; а то воробей залетит или бабочка — мне очень приятно". Отмеченные многочисленные глаголы этих высказываний подтверждают мысль Флоренского. И для тургеневских крестьян природа — явление живое и поэтому родственное, но живущее своей свободно-самодеятельной жизнью. Ее мир (и каждая частица) неисчерпаем и смыкается с космосом и Божеством. И невольно вспоминается знаменитое: Не то, что мните вы, природа: Не слепок, не бездушный лик — В ней есть душа, в ней есть свобода, В ней есть любовь, в ней есть язык...

Это строки, однако, уже не крестьянина Касьяна, кстати, тоже "сочинителя", но замечательнейшего поэта-мыслителя, современника и друга Тургенева, Тютчева. И корнями своими они уходят не в народное миропонимание, но в "натурфилософию" Шеллинга, в идеи романтиков. Словом, в культурную толщу индивидуально-творческого сознания, наряду с Тютчевым, А. Фетом усвоенного и оригинально развитого и автором "Записок охотника". В изображении и самого Тургенева природа всегда жива, и жизнь эта течет по ее сокровенным законам. Вот ночь в "Бежином луге": "Между тем ночь приближалась и росла, как грозовая туча: казалось, вместе с вечерними парами отовсюду поднималась и даже с вышины лилась темнота. Все кругом быстро чернело и утихало... Уже я с трудом различал отдаленные предметы; поле неясно белело вокруг; за ним громадными клубами вздымался угрюмый мрак".

Не смена "прекрасного июльского дня" вечером и ночью, но переданный одушевляющими глагольными метафорами процесс постепенного угасания дня и воцарения ночи воспроизведен в пейзажном начале "Бежина луга". "Природа, — заявит позднее рационалист и естественнонаучный материалист Базаров, — не храм, а мастерская". Для автора "Записок..." эта "державная" стихия все же храм — в том смысле и потому, что обладает недоступной и неподвластной человеку тайной. престранно изменялась, смотря по тому, светило ли солнце или закрывалось облаком...". Точно также — от начальной благодарности она вспыхнула вдруг, радостно и счастливо. При определенном сходстве с народно-крестьянским пониманием природы ее тургеневская художественная философия и существенно от него отличается. Крестьянская гармония человека с природой сменяется у Тургенева и потенциальным драматизмом отношений между ними. Ведь природа бесконечна и бессмертна, человек же, "существо единого дня" ("Поездка в Полесье"), конечен и смертен. Однако именно поэтому само окружение того или иного изображаемого художником "случайного" лица величественным миром неувядаемой и свободной природы позволяет портретисту осветить его заключенным в этом мире и его таинственном бытии поэтическим светом.

Так и поступает автор "Записок охотника", особенно в таких шедеврах цикла, как "Бежин луг", "Бирюк", "Свидание". Как бы в оправе из угасающего, а затем пробуждающегося ("Все зашевелилось, проснулось, запело, зашумело, заговорило") летнего дня и в глубоком внутреннем параллелизме с ночной природой показаны крестьянские мальчики, в образах которых появляется что-то и от загадочной ночной стихии. Под аккомпанемент могучей грозы, сменившейся перепадами ночного дождя, происходит драма в лесной сторожке "Бирюка". В осенней "березовой роще", причем — обратите внимание — не на ее опушке, а в самой гуще, где лес улыбнулась"), потом надежды ("вся душа ее доверчиво, страстно раскрывалась перед ним...") и мольбы ("Подождите еще немножко...") до сдерживаемого ("ее губы подергивало, бледные щеки слабо заалелись...") и, наконец, полного отчаяния ("Все ее тело судорожно волновалось, затылок так и поднимался...") — меняется состояние и сама внешность героини "Свидания". Как и сопоставление с историческими личностями и культурно-психологическими архетипами, пейзажный фон и параллели крестьянских героев "Записок..." не превращали их в необыкновенных людей, но наделяли их той многозначностью, которой обладает сама тургеневская природа. ...Первое большое произведение Тургенева "Записки охотника" не однотемны.

Итог раздумий тридцатилетнего писателя о России, русском национальном характере, путях народа и судьбе современника из "культурного слоя", они и зародыш едва ли не большинства проблем, а также и художественных приемов последующих тургеневских повестей и романов. Здесь есть свои "отцы и дети", например, Татьяна Борисовна и ее племянник из одноименного очерка. Есть российские Гамлеты ("Гамлет Шигровского уезда") и Дон-Кихоты ("Чертопханов и Недопюскин", "Конец Чертопханова"). Зримо присутствует всегда волновавшая Тургенева загадка смерти ("Смерть"). И все-таки "Записки охотника" — в первую очередь книга о народе и его противоестественном закрепощено - рабском состоянии. Но далеко не одним показом барского произвола (в рассказах "Ермолай и мельничиха", "Бурмистр", "Контора", "Петр Петрович Каратаев") реализован в ней ее несомненный антикрепостнический пафос. В первую очередь он порождается самим открытием и раскрытием крестьян как личностей, нередко сложных или даровитых, но всегда неповторимых.

Дико и страшно выглядел тот официальный порядок, при котором и такими людьми, как вещью, владели разного рода Полутыкины и Зверковы. Не одним гражданским негодованием ("аннибаловской клятвой") определялся и глубокий интерес Тургенева к русским крестьянским лицам. Он шел от тургеневского уважения к личности и от той ее концепции, согласно которой "сознающая сама по себе свое бесконечное, безусловное достоинство" личность есть, по словам современника Тургенева, историка К.Д. Кавелина, "необходимое условие всякого духовного развития народа". Настоящий подвиг автора "Записок охотника" состоял в том, что он увидел и показал такую личность в условиях, где она была, казалось бы, до конца нивелирована и попрана однообразием нищенского быта и бесправностью положения.

Свободное и органичное единство в личности самого Тургенева "сочувствия к человечеству и артистического чувства" (Тютчев), иначе говоря, человека и художника, и позволило ему создать ту в равной мере правдивую и поэтическую книгу, имя которой ~ "Записки охотника".

Эдуард БАБАЕВ

 
  • Афоризмы

  • Мысли

Литература служит представительницей умственной жизни народа. Николай Некрасов

Из научных произведений читайте предпочтительно самые новые, из литературных — наиболее старые. Классическая литература не перестает быть новой. Эдвард Бульвер-Литтон

Все время живет желание превратить литературу в спортивные состязания: кто короче? Кто длинней? Кто проще? Кто сложней? Кто смелей? А литература есть ПРАВДА. Откровение. И здесь абсолютно все равно — кто смелый, кто сложный, кто "эпопейный"...  Василий ШУКШИН