Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

Главная Обзоры Сны Мцыри

Сны Мцыри

b_250_250_16777215_0___images_stories_foto_lermontov.jpg"Я видел сон, который не совсем был сон..."

Байрон

"Мцыри" — романтическая поэма Лермонтова. А романтическая поэма всегда гиперболична, то есть построена по законам "дерзкой мечты", поэтому она не боится никаких преувеличений. В ее сюжете всегда есть элемент чуда, есть и причудливая игра воображения, которая свидетельствует о "могучем духе героя". Я опущусь на дно морское, Я полечу за облака, — говорит Демон. И говорит он это не только как Демон, но и как герой романтической поэмы, для которого нет никаких преград ни во времени, ни в пространстве.

Романтики создали в поэзии настоящий культ мечты, возвысили мечтателей, зачислив в их сонм и самого Демона. Оказалось, что мечты обольщают "гордый ум" безумными надеждами, радужными перспективами, но не обещают непременной и безусловной победы над действительностью. Мечта и действительность — это "зеркальный мир" романтизма; но отражения "зеркала в зеркале", в "обратной перспективе" создают загадочную, таинственную глубину "мечтательного мира". В этом мире возможны видения, прозрения, пророчества, которые похожи на сны наяву. Мечта романтического героя вызывает в нем необыкновенный прилив сил, заставляет его воображение работать с удвоенной, с удесятеренной силой.

Но в случае поражения расплата за "безумные мечты" бывает тяжкой, когда герой остается один "без упованья и любви". "И проклял Демон побежденный мечты безумные свои..." В романтической поэме Лермонтова есть это искушение "безумной мечты" и "безмерного отчаяния", равно знакомые и "древнему Демону", и юному Мцыри. В поэме "Мцыри" отчетливо обозначены демонические черты в характере героя и п его мечтах, в его победах и поражениях, в дерзких поступках. Он выходит "на край", проходит "по краю", останавливается "на краю": на краю Грозящей бездны я лежал, Где выл, крутясь, сердитый вал; Туда вели ступени скал; Но лишь злой дух по ним шагал. Но Мцыри знал не одну, а две бездны. В одной из них Демон, "поверженный с небес", в "подземной пропасти исчез": она была тесна и мрачна, как погибель.

Другая была бесконечна, наполнена светом и теплом и могла одна своей синевой спасти героя от безотрадного отчаяния: В то утро был небесный свод Так чист, что ангела полет Прилежный взор следить бы мог; Он так прозрачен был, глубок, Так полон ровной синевой... Между этими двумя безднами, чувствуя притяжение и той и другой стихии, приходит "смиренный послушник", в сердце которого бушуют тайные силы бунта и мятежа. Ночь и луна имеют на него магическое влияние. Что-то в нем есть и лунатическое, может быть, им самим неосознаваемое.

Я долго силился вздохнуть —

И пробудился.

Уж луна Вверху сияла, и одна

Лишь тучка кралася за ней,

Как за добычею своей.

Даже пейзажи в поэме о Мцыри, нарисованные им самим, имеют фантастический колорит, потому что они созданы его "больным воображением".

Все, о чем рассказывает Мцыри в своей исповеди (а вся поэма, по существу, есть одна горячая и искренняя исповедь героя), совершается ночью, когда все спят. Никто не видел, как он ушел из монастыря, никто не был свидетелем его встречи с барсом, единоборства и победы над ним, разве только одна луна или "месяц, плывший средь небес". Ночь и одиночество в ночи — это участь романтического героя, участь Мцыри. Ведь это слово обозначает не только "послушника", но и 'чужака". Поэтому он "не желал" "помогли людской": "Я был чужой для них навек, как зверь степной...' И в нем есть это природное, дикое, стихийное начало, заставляющее его бежать из монастыря, когда он чувствует себя "удальцом", освобождаясь от "оков" духовности.

Но путь, который увлекает его, — это путь без цели. "Бежал я долго, где? куда? не знаю. Ни одна заезда не озаряла трудный путь". Чего же он хотел? "Мне было весело вдохнуть в мою измученную грудь ночную свежесть тех лесов — и только..." Его ' вольная душа", душа дикаря и удальца, хотела узнать, "для воли иль тюрьмы на этот свет родимся мы", жаждала воли. И он нашел эту волю... Но прежде надо разобраться, что именно он называл тюрьмой. Горский мальчик, осиротевший во время войны, находит приют в христианском монастыре.

Жизнь среди чужих людей кажется ему "пленом" и даже сам монастырь представляется "тюрьмой". Грозой оторванный листок, Я вырос в сумрачных стенах, Душой дитя, судьбой монах. Детская душа хранила глубокие детские обиды сиротства и одиночества, а может быть, и непризнанного поэтического дара, как это было в судьбе самого Лермонтова. Ведь исповедь Мцыри говорит о том, что он был поэтом и не годился в монахи. В его исповеди много поэзии, много лирики, много "картин", но совсем почти нет духовной глубины. В последней исповеди он говорит о себе:

"И я, как жил в земле чужой, умру рабом и сиротой..."

Между тем он не был "рабом", а жил среди братии.

Один из них, когда мальчика только что привезли в монастырь больного и умирающего, пожалел его, "больного призрел", выходил его. И в стенах Хранительных остался он, Искусством дружеским спасен. "Хранительные стены" и "тюремные стены" — разные вещи. Мальчик выздоровел, "стал понимать язык чужой", "был окрещен святым отцом". Так прошли годы. И теперь "во цвете лет" он хотел уже ' изречь монашеский обет". Хотя его тревожила какая-то другая судьба, которая заставляла его искать "волю"..

Но "изречь монашеский обет" означало принять "чужую судьбу", к которой Мцыри не чувствовал себя призванным и предназначенным. И вот все, что он заглушал в себе в течение многих лет, что заглушала п нем и размеренная и благочинная монастырская жизнь, вдруг воскресло в нем с умноженной силой. В те годы, когда он готовился стать монахом, его сверстники в далеких аулах садились на коней, уходили в абреки, жили как вольные наездники или разбойники. И Мцыри почувствовал раздвоение души. Он был в одно и то же время послушник, завтрашний чернец, и дикий горец, похожий на Азамата из "Героя нашего времени".

Как ему было жить с такой двойной душой? Он чувствовал отчуждение от братий, но он еще не успел понять, какое отчуждение ждет его среди родичей, после столь долгого отсутствия. Сюжет поэмы "ускользает" то в прошлое, то в будущее. А эпиграф из "Книги царств" указывает на быстротечность жизни: Вкушая, вкус их мало меда, и се аз умираю..." Его побег сопровождался грозными предзнаменованиями. Над горами шла гроза. Но это лишь прибавляло ему силы и дерзости, он готов был помериться силами с самой природой. Я убежал.

О, я как брат Обняться с бурей был бы рад! Глазами тучи я следил, Руками молнии ловил... Оставив братий по монастырю, он находит или видит братьев по стихиям в тучах, молниях и самой грозе. Когда он жил в монастыре, ему казалось, что горы очень близко, что до них можно дотянуться рукой, если подняться на высокую угловую башню. Но оказалось, что они очень далеко. Он, кажется, и не дошел до них.

Во всяком случае монахи три дня искали его в горах и не нашли. "Темный лес тянулся по горам кругом..." И вдруг увидели его в степи, чуть ли не у самых стен монастыря, куда он вернулся или, может быть, откуда не уходил никогда. "Его п степи без чувств нашли, и вновь в обитель принесли..." Он был болен, как в детстве когда-то, когда впервые переступил порог монастыря. И вновь к его одру приблизился чернец "с увещеваньем и мольбой", может быть, тот самый, который спас его от смерти однажды. И Мцыри, дотоле не отвечавший на вопросы, исповедовался перед чернецом и благодарил его за то, что он пришел выслушать его. Он готов был признать за собой грехи действительные и мнимые, но первым его словом было "детское" оправдание: "людям я не делал зла..." Так что же видел Мцыри на юле? Во-первых, он видел горы. И они показались ему одушевленными:

Я видел груды темных скал,

когда поток их разделял,

И думы их я угадал,

Мне было свыше то дано.

Мцыри проговаривается на каждом слове. Он говорит и рассуждает, как поэт: "То было свыше мне дано..." К тому же он признается, что "видел горные хребты, причудливые, как мечты . Может быть, это и была мечта, а не горы сами по себе. Он видел образ любви, перед которым не смел поднять глаз, лишь издали слушая песню девушки, сходившей узкой тропинкой к роднику, "держа кувшин на голове". Он видит псе ее движения как наяву: Порой Она скользила меж камней, Смеясь неловкости своей. Но, впрочем, может быть, это тоже было лишь сном, если сам Мцыри вспоминает о ней, как о видении: Отрадный сон Сомкнул глаза невольно мне, И снова видел я во сне Грузинки образ молодой... Видел он также образ зверя, которому смело пошел навстречу, сразился с ним, как рыцарь с силой зла, и победил его.

Никто не видел этой битвы:

"Кто видеть мог?

Лишь темный лес да месяц, плывший средь небес".

И я был страшен в этот миг;

Как барс пустынный, зол и дик,

Я пламенел, визжал, как он;

Как будто сам я был рожден

В семействе барсов и волков...

Монастырский служка, побеждающий в единоборстве барса, — такое могло присниться только во сне, возникнуть в разгоряченном романтическом воображении. Но это нисколько не смущает Мцыри, для которого мечта если не важнее, то во всяком случае дороже действительности: "Верь моим словам или не верь, мне все равно..." Недаром Мцыри вслед за сценой единоборства с барсом рассуждает о правде и силе детских снов: Про милых ближних и родных, Про волю дикую степей, Про легких бешеных коней, Про битвы чудные меж скал. Где всех один я побеждал] Но правда также и то, что все они, эти сны, такие яркие и неотразимые, рассеивались без следа при первом же звуке монастырского колокола: "Он с детских глаз уже не раз сгонял виденья снов живых..." Наконец, он видел образ смерти в обличий русалки "с золотой чешуей'. Она искушала его вечными снами, звала за собой в глубину волн, смотрела на него зелеными глазами: "И надивиться я не мог..." Русалка пела ему нежную колыбельную: Усни, постель твоя мягка, Прозрачен твой покров.

Пройдут года, пройдут века

Под говор чудных снов...

Что же это все было? "То жар бессильный и пустой, игра мечты, болезнь ума..." — говорит Мцыри о видениях, которые преследуют его воображение. Он говорит и мыслит, как поэт, и этим похож на Лермонтова. Мцыри ясно видит все то, что ему снится, или все то, о чем он мечтает. Глядя на чернеца, принимающего его последнюю исповедь, он чувствует "ветер с гор" и ему кажется, что это брат или друг приблизились к нему, "внимательной рукой" прикоснулись к его лицу; и чей-то голос тихонько поет ему песню "про милую страну'... Зрительные образы преобладают в речах Мцыри.

Он просит исполнить его последнюю волю и перенести его "в наш сад", похоронить там, "где цвели акаций белых два куста": "И с той мыслью я засну и никого не прокляну", — говорит Мцыри. Лермонтов написал сложную монастырскую поэму с идеями бунта и смирения. Недаром его творчество так тревожило и занимало Достоевского. Лермонтов и сам знал силу этих снов наяву. У него была даже формула заклинания их призрачной власти:

Не верь, не верь себе, мечтатель молодой,

Как язвы, бойся вдохновенья...

Оно — тяжелый бред души твоей больной, Иль пленной мысли раздраженъе. "Раздражение пленной мысли" сыграло роковую роль в судьбе Мцыри. Он тосковал о том, что его "темное имя" останется неизвестным, как только может тосковать об этом безвестный поэт. И действительно, у него нет имени — только прозвание — "мцыри", "послушник", "чужак". И только какой-нибудь старый монах, стирающий пыль "с могильных плит", будет помнить его... Мцыри все знал о своей судьбе точно так же, как Лермонтов не только знал, но и видел свою смерть и описал ее в стихотворении "Сон": "В полдневный жар в долине Дагестана с свинцом в груди лежал недвижим я..." Пророчество Лермонтова сопоставимо лишь с исповедью Мцыри. Владимир Соловьев говорил даже о "сомнамбулическом" состоянии поэта, который способен так ясно видеть то, что с ним происходит в настоящую минуту и что произойдет в будущем. 'Та удивительная фантасмагория, которою увековечено это видение в стихотворении "Сон", не имеет ничего подобного во всемирной поэзии", — пишет В.С.Соловьев.

Исповедь Мцыри звучит иносказательно, как исповедь Лермонтова, когда он говорит о своей романтической "мономании : "Я знал одной лишь думы власть, одну, но пламенную страсть..." Эти слова горят, как надпись на медали с изображением Лермонтова. Под 'темным именем" Мцыри скрыто светлое имя Лермонтова. Он знал псе тревоги и надежды Мцыри, знал, что этот мальчик, похожий на "тростник" ("И слаб, и гибок, как тростник") был "мыслящий тростник" и потому оказался достойным героем романтической поэмы, где облака проходят, как сны, "как будто белый караван залетных птиц из дальних стран"...

 
  • Афоризмы

  • Мысли

Литература служит представительницей умственной жизни народа. Николай Некрасов

Из научных произведений читайте предпочтительно самые новые, из литературных — наиболее старые. Классическая литература не перестает быть новой. Эдвард Бульвер-Литтон

Все время живет желание превратить литературу в спортивные состязания: кто короче? Кто длинней? Кто проще? Кто сложней? Кто смелей? А литература есть ПРАВДА. Откровение. И здесь абсолютно все равно — кто смелый, кто сложный, кто "эпопейный"...  Василий ШУКШИН