Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

Главная Обзоры Смех, как бы присыпанный пеплом

Смех, как бы присыпанный пеплом

b_250_250_16777215_0___images_stories_foto_don-aminado.jpgО двух "Сатириконах" "Литература" (Мг 48/1994) рассказала достаточно подробно. Лаконично отозвалась о третьем: дескать, возобновлен в 1931 году эмиграцией в парижском издании и просуществовал около года. Между тем и третий "Сатирикон" заслуживает более подробного рассказа о нем. Приведу свидетельство очевидца: "Меценаты выдыхались, профессиональные издатели кончали банкротством, типографы печатали календари. И вдруг — среди бела дня — сцена заклинания духов. Словно из-под земли вырастает дух Корнфельда, который в Петербурге издавал первый "Сатирикон".

Дух тщательно выбрит, тонзура, как у католического прелата, глаза играют, галстук бабочкой, одышки никакой. Время — деньги, разговор вплотную, ни вздохов, ни придаточных предложений. — Решил возобновить "Сатирикон", хотите быть редактором? — Идея гениальная, а редактором будете вы сами. — Почему же не вы? — Потому что дорожу отношениями и не хочу их портить. Корнфельд опешил. — Помилуйте, какой же я редактор? В издательском деле, в книжном, в художественной части, в обрамлений я, можно сказать, собаку съел. Но взять на себя редактирование - нет, не чувствую себя в силах... — Скромность подобна плющу, который опутывает ветки молодости... А так как вы уже не молоды, то скромность ваша ни к селу ни к городу.

Кроме того, вспомните, что сказал наш общий друг Ленин: "И любая кухарка может управлять государством". А редактировать журнал тем более. — Спасибо за кухарку! — обиженно протянул в нос прелат с бабочкой, но после третьей рюмки Мартелля - три звездочки, modus vivendi, или, как переводили бурсаки из Квитко-Основья-ненко, мода на жизнь была установлена: редактором-издателем будет Корнфельд, то есть портить отношения с братьями писателями и художниками — его дело, а внутренняя работа будет лежать на мне. Состав сотрудников блистал всеми цветами радуги. Чтоб не портить отношений, были привлечены академики, лауреаты, переводчики, беллетристы, поэты и даже земские статистики и приват-доценты, которые за границей сами произвели себя в профессора. Из старых сатириконцев оказалось налицо всего трое — Влад.

Азов, Валентин Горянский и Саша Черный. Остальные тоже сами произвели себя в юмористы. Художники и рисовальщики откликнулись с величайшей живостью. А.Н.Бенуа, И.Я.Билибин, Добужинский, Стеллецкий, Шу-хаев, Ал.Яковлев, Терешкович, Пикельный, Серебряков и главный застрельщик, талантливый, блестящий Икс, который свои литературные произведения подписывал именем "Тимирязев", а под рисунками и карикатурами ставил другой псевдоним: "Шарый". Так начался этот третий "Сатирикон".

И вот так закончился: "Рисунки Бенуа, Шухаева, Добужинского, старый Петербург, стихи Агнивцева —"Подайте Троицкому мосту, подайте Зимнему дворцу..." — русская ностальгия неизбежно врывалась в веселый, не совсем, впрочем, беззаветный смех... Много прозы, как всегда, занятной, но уже дышавшей раздражением и усталостью, аккуратно поставлял из своего итальянского убежища А.В.Амфитеатров. Отлично писал в манере Гофмана Валентин Горянский. Как всегда) мудрил и мудрствовал A.M. Ремизов. И упорно подражал самому себе Вл. Азов.

Стихов была бездна, все они были, вероятно, совершенно гениальны, так как на следующий день их уже никто не помнил. Пытался грешить пером Никита Балиев. Так называемые юморески, весьма, впрочем, милые, давал Н Н. Евреинов. Грешил стихами и прозой и я сам, подписывая прозу неизвестно почему: К. Страшноватенко... Всего, конечно, не вспомнишь, а и вспомнишь — не перескажешь. Но бился в этом третьем "Сатириконе" живой пульс, и отличное было у него кровообращение, и мог бы он жить и жить, а вот что-то около года просуществовал и потом взял и помер. Друзья говорили: денег не хватило; враги говорили: юмор был, а юмористов как кот наплакал.

Плакал он, очевидно, недолго, и сдается мне, что на этот раз враги были правы". Не только ради самой истории последнего "Сатирикона" привел я эти обширные цитаты, но и для того, чтобы читатели почувствовали манеру того, кто об этом журнале рассказывает, - ощутили тоскливую грусть, проступающую сквозь притворяющийся беспечным юмор. Таков был стиль одного из популярных и плодовитых русских эмигрантов Аминада Петровича (Аминодава Пейсаховича) Шполянского (1888—1957), поэта, фельетониста, рассказчика, журналиста, писавшего под разными псевдонимами, но прославившегося под самым своим известным — Дон-Аминадо. Его никто не выдворял из страны. Он уехал сам. Уехал потому, что принципы, которыми руководствовалась новая власть, оказались ему чужды, отвратительны и оскорбляли его человеческое достоинство.

Его мечты о демократической республике были растоптаны. Поэтому, хотя он уехал сам, он осознал свой отъезд изгнанием, вынужденной эмиграцией. Какой-либо компромисс с новыми властями был для него невозможен: Не уступить. Не сдаться. Не стерпеть. Свободным жить.

Свободным умереть, — вот принципы, которые он готов был оплатить и оплатил ценой изгнания, хотя очень хорошо понимал, что "цена изгнания есть страшная цена". В эмиграции и рождается та манера, о которой мы говорили и которая выделила Дон-Аминадо из эмигрантской среды, — это смех, как бы присыпанный пеплом. Бывший сатириконец больше не пробавляется только юмором. Жизнь поставила перед Дон-Аминадо грозный вопрос выживания, но не нищенского и полуголодного, а достойного, приличествующего человеку с умом и дарованием. Дон-Аминадо ответил на этот вызов ежедневным литературным трудом, наложив на себя узду железной дисциплины.

Сотрудник "Последних новостей", он был обязан чуть ли не в каждом номере этой газеты помещать стихотворный или прозаический фельетон. Семнадцать лет имя Дон-Аминадо неизменно появляется на газетных страницах. Конечно, выдерживать высокий художественный уровень при таком бешеном темпе очень непросто. И все же высокий художественный уровень сохранялся неизменно. Газета не могла допустить посредственный материал на свои страницы, а Дон-Аминадо слишком дорожил своей репутацией.

Но не только в этом дело, а в том еще, что Дон-Аминадо счастливо нашел свою тему и во всех публикуемых им материалах был певцом и выразителем ее. Можно сказать, что как большой лирический, сатирический и юмористический поэт Дон-Аминадо состоялся, когда его героем стал "маленький человек", изгнанник из родной страны, осевший на чужбине, чьи душевные страдания и житейские неурядицы в лучших стихотворениях поднялись до высокого чувства вселенской, мировой скорби. Читатель Дон-Аминадо, такой же "маленький человек", как и герой поэта, кожей ощутил это поистине человеческое отношение к себе. Прощая поэту насмешку, издевку, резкость, покорно принимая сатиру, он благодарно понимал, что его не унижают и не топчут, что над его недостатками и промахами не злобствуют и не издеваются, но что его любят и желают ему добра, проникаясь его жизнью, согревая ее теплом общегуманистических ценностей. Дон-Аминадо стал певцом, по его выражению, "нашей маленькой жизни", внешне неприметной, бытовой, обыденной, но со всех сторон продуваемой ветрами истории. Впрочем, и сама эта "маленькая жизнь" - следствие исторического катаклизма, гроз и бурь, охвативших Россию, Европу, весь мир. Потому "маленький человек" в творчестве Дон-Аминадо — частица, подхваченная ветром истории, вырванная из привычной среды и против воли пересаженная в незнакомую почву.

Как бы ни был погружен русский эмигрант в повседневный быт, Дон-Аминадо всегда укреплял в нем мысль о причастности к истории и тем самым вырывал из обыденности и возносил в сферу духовных потребностей, которые вмещали уже не столько ближайшие политические или социальные интересы, сколько неотменимые общечеловеческие права и нравственные ценности. Впоследствии Дон-Аминадо откликнется и на революцию в Испании, и на отречение короля Альфонса XIII, и на диктатуру Муссолини, и на фашизм в Германии. Он резко высмеет заигры.-вание с фашистами В.В.Шульгина и других русских эмигрантов. Дон-Аминадо — всегда решительный противник диктатуры, какое бы обличье она ни принимала: В смысле дали мировой Власть идей непобедима: От Дахау до Нарыма Пересадки никакой. В этом свете оценивает Дон-Аминадо результаты Октябрьской революции, деятельность ее вождей, начиная с Ленина и кончая каким-нибудь второстепенным функционером советского режима. Поэт не упускает случая всласть поиздеваться над тем, что созданная большевиками система самоистребления оказалась направленной на саму себя и на своих учредителей и вождей: Все хорошо на далекой отчизне.

Мирно проходит строительство жизни. "Только не сжато полоска одна. Грустную думу наводит она". Партия, молвил Бухарин сердито, Это скала, и скала из гранита! Это, сказал он, и грозен, и вещ, Первая в мире подобная вещь! Только...

Раковскому шею свернули, Только... Сосновский сидит в Барнауле, Только... Сапронова выслали с ним, Только... Смилга изучает Нарым, Только... Как мокрые веники в бане, Троцкий и Радек гниют в Туркестане, Словом: гранит, монолит, целина! "Только не сжата полоска одно". "Маленький человек" Дон-Аминадо — это русский интеллигент, уменьшившийся до "малости" по воле истооии. Он чувствовал себя вмировом круговороте ничтожной "песчинкой бытия".

А его сознание "малости" - благоприобретеное, пришедшее в изгнании. В этом пожалуй основное отличие героя Дон-Аминандо от "маленького человека" в русской литературе XIX века. "Маленький человек" в классической русской литературе опутан условиями быта, обстоятельствами, системой социально-имущественных отношений, прочно "вписан" в них, но непосредственно не связан с историей и политикой". У героя Дон-Аминадо все иначе: история и политика — прямые причины его нового состояния. Поэтому быт для него пропитан насквозь политикой. Одна из первых книг поэта в эмиграции называлась очень показательно — "Дым без отечества". И стихи, составившие ее, передавали ощущение, что изгнание — это полный отрыв от родины, от которой для эмигранта остался только дым. Но Дон-Аминадо довольно быстро преодолел эти пессимистические мотивы.

Он ощутил самоценность жизни и в изгнании, и утверждал эту самоценность в своих произведениях. Проницательные современники Дон-Аминадо быстро распознали этот его мотив. "Тоска об "уюте", — писал Георгий Адамович в рецензии на одну из книг Дон-Аминадо, — в русской душе есть сейчас кончик той линии, на другом конце которой сияют и последняя гармония, и торжество мировой справедливости, и прочие прекрасные вещи". По утверждению Г.Адамовича, люди ухватились за этот "обрывочек", и Дон-Аминадо не прошел мимо него, а "постарался дать голос этому чувству". Он взывал к мужеству своего далеко не героического соплеменника, которого не возводил на пьедестал, над которым подтрунивал. И все же побуждал его встать выше собственных невзгод, подняться над своими лишениями, возвыситься над суетными расчетами на успех. Марина Цветаева написала однажды, что у Дон-Аминадо, как у чеховского героя, "не хватило любви — к высшим ценностям; ненависти — к низшим".

Но если судить об осуществленном таланте, то Дон-Аминадо сознательно выбрал героя, которого не мог предельно ненавидеть и не мог беспредельно любить. Дон-Аминадо слишком хорошо знал своих персонажей, он желал им после всех катастроф тихой, спокойной и благополучной жизни и жалел, что они никак не обретут ее, а ведут тусклое и скучное существование, не живя, а доживая оставшиеся дни. Он не обижал их громогласным смехом, но их мелочность, обывательские привычки, смятение и растерянность очень замечал. Ему принадлежит удивительно емкий афоризм: "Аппетит приходит во время недоедания". А нужды, так сказать, "недоедающего" "маленького человека", размеры его "аппетита" Дон-Аминадо оценивал здраво. • Нет, недаром честь его таланту отдавали такие разные деятели культуры, как М.Горький, Г.Иванов, Ф.Шаляпин, М.Алданов, А.Вертинский, З.Гиппиус.

Даже Иван Бунин, который, как известно, обычно не очень жаловал своих коллег-современников, написал о Дон-Аминадо: "Меня не раз спрашивали, что я думаю о таланте этого писателя, то есть кто такой этот писатель: просто ли очень талантливый фельетонист или же больше — известная художественная величина в современной русской литературе. Мне кажется, что уже самая наличность этого вопроса предрешает ответ спрашивающие чувствуют, что имеют дело не просто с популярным и блестящим газетным, злободневным работником, а с одним из самых выдающихся русских юмористов, строки которого дают художественное наслаждение. И вот я с удовольствием пользуюсь случаем сказать, что это чувство совершенно справедливо".

 
  • Афоризмы

  • Мысли

Литература служит представительницей умственной жизни народа. Николай Некрасов

Из научных произведений читайте предпочтительно самые новые, из литературных — наиболее старые. Классическая литература не перестает быть новой. Эдвард Бульвер-Литтон

Все время живет желание превратить литературу в спортивные состязания: кто короче? Кто длинней? Кто проще? Кто сложней? Кто смелей? А литература есть ПРАВДА. Откровение. И здесь абсолютно все равно — кто смелый, кто сложный, кто "эпопейный"...  Василий ШУКШИН

купить коттедж ярославское шоссе