Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

Главная Обзоры Маяковский: «Я в меру любовью был одаренный…»

Маяковский: «Я в меру любовью был одаренный…»

mayakovskiy.jpgИзвестно, что любовная тема - пробный камень художественной самостоятельности для каждого поэта. В лирике поэтической и пейзажной, среди раздумий о мире и степенных философских медитаций легко укрыться за спасительной изгородью расхожих, традиционных приемов, зарифмованных идеологических деклараций и лозунгов, прекраснодушных тирад, строгих или громоздких философических посылок.

В стихах о любви поэт, "как путник, молнией застигнутый в пустыне", почти всегда "на виду", всем своим многообразным чувствилищем - на людях, со всеми своими иллюзиями, тщетными упованиями, с предельно проясненным и открытым (в силу специфики самого жанра) духовным потенциалом. Правда, открытость эта никогда не бывает исчерпывающе полной, безотчетной - выразительнее всего напоминают о том беспощадно зацитированные, но не утратившие своей классической ясности ахматовские строки: "Есть в близости людей заветная черта, ее не перейти влюбленности и страсти..."


Поэзии В. Маяковского чрезмерная лирическая распахнутость и безоглядная внутренняя раскрытость не грозили никогда. Несмотря на псевдобесхитростную риторику автора в одной из главок "Люблю" ("Враспашку - сердце почти что снаружи - себя открываю... На мне ж с ума сошла анатомия. Сплошное сердце..."), с самого начала его творчества возникла непереходимая грань между собственным, конкретно реальным "я" поэта и выдуманным им своим литературным двойником - лирическим героем. Этот термин, введенный в литературу Ю. Тыняновым, как нельзя лучше подходит к характеристике главных особенностей Маяковского - персонажа собственных стихов, поэм и даже трагедий. Для поэта он сам в качестве действующего лица своих сочинений и есть прежде всего герой, богатырь, уникум, сиречь фигура заведомо наиважнейшая, излюбленная, нетривиальная, ярко одаренная и гпубоко-несчастно-страдающая, стоящая на несколько порядков выше серой толпы сограждан, бесповоротно коснеющих в топком болоте мещанства и не способных понять "гения".

Суть облика лирического героя, послужившего спасительной маской для многих оберегавших свою человеческую самоценность поэтов, удачно выражает новомодное, противное духу русской речи, но очень точное англоязычное словечко "имидж". Такой сугубо индивидуальный и весьма потешавший падкую на самообман публику имидж успешно создали для себя некогда многие прославленные российские стихотворцы: и Лермонтов (дух изгнанья, демон, мизантроп, разочарованный странник), и Блок (рыцарь Прекрасной Дамы, обманутый Пьеро, Гамлет), и Есенин (отпетый хулиган, златокудрый простак-крестьянин, не-просыхающий бражник), и Цветаева (царь-девица, амазонка, Магдалина, сивилла) и т. д.

Нередко стереотип читательского восприятия в связи с этим приводил к тому, что за внешне эффектным, броским облачением лирического героя, за его "громокипящими" руладами уже было и не разглядеть подлинный драматизм судьбы, не расслышать ноты истинного трагизма - когда пышное "Я - гений Игорь Северянин" напрочь заглушало сказанное вполголоса, спокойно и веско: "Уехать бы туда, где жизнь другая..." или "Как хороши, как свежи будут розы, моей страной мне брошенные в гроб..."

Мало кто из поэтов отваживался на перемену участи, на резкий отказ от раз и навсегда избранного амплуа - это сулило неисчислимые потери среди читателей, ожидавших привычных сюжетов и хорошо знакомых драм. Имидж самого Маяковского между тем с годами претерпел существенные изменения, соответствовавшие текущим задачам дня: если в раннем, дооктябрьском творчестве лирический двойник поэта - это щеголяющий в желтой кофте нонконформист, пария, люмпен, то в стихах второй половины годов двадцатых перед нами предстает все более и более респектабельный литературный мэтр, идеологически непоколебимый "агитатор, горлан, главарь", пропагандист и организатор новой пролетарской поэзии, основная задача которой, по его же словам, заключается в утверждении "тенденциозного реализма, основанного на использовании технических приемов".

Лирический герой Маяковского в период. "Люблю" (1922) и "Про это" (1923) - герой как бы промежуточного, переходного этапа своего становления - между вчерашним демонстративно нигилистическим, довольно плоско усвоенным футуризмом и будущим "тенденциозным реализмом", основанным на добросовестном зарифмовывании партийных директив, постановлений, лозунгов, агиток, на воспевании глобального социального коллективизма и энтузиазма.

Не смоют любовь ни ссоры, ни версты. Продумана, выверена, проверена. Подьемля торжественно стих строкопёрстый, клянусь - люблю неизменно и верно!

Намеренно цитирую эти стихи без авторской разбивки в лесенку, чтобы яснее показать их неподражаемую банальность, достойную пера разве что канувшего в забвение Степана Щипачева с его когда-то знаменитым мрачным наставлением: "Любовь - не вздохи на скамейке..."

Таким текстом, "украшенным" поистине варварским для русского языка неологизмом "строкопёрстый", разве же говорят о любви? Так -тупым и звонким, хорошо поставленным тенором старшего пионервожатого - рапортуют о досрочном перевыполнении плана по сдаче металлолома и макулатуры. Любовь-, которая "продумана, выверена и проверена" (как будто проверена на лояльность), здесь - отнюдь не случайная обмолвка. В любви Маяковского именно все продумано, рассчитано, выверено и отмерено - в том смысле, в каком он повествует о себе сам: "Я в меру любовью был одаренный..." "В меру" -значит, не больше и не меньше: ровно настолько, чтобы бесперебойно слагать тяжеловесные, претенциозные, дико звучащие на русском наречии вирши.

Неизлечимая болезнь лирического героя Маяковского, в том числе и героя его "любовных" поэм, - неимоверная, почти патологическая гигантомания. Вокруг Маяковского-персонажа непременно вращается вся Вселенная, его самолюбование и самонадеянность безмерны. И любит он - это яснее ясного видно - конечно же, не возлюбленную, которой и уделяется-то всего, как правило, десяток-полтора строк, а прежде всего себя - себе а первую голову и посвящены эти . поэмы: эпиграф из собственных стихов к первой главе "Про это" - еще одно косвенное тому доказательство.

Часто говорят о чрезмерной энергии, темпераменте Маяковского-лирика, но ведь и темперамент этот чрезвычайно фальшив, неискренен, наигран. Обусловленная гигантоманией (или манией величия) автора лексика ("звоночище", "мячище", "ручьища" и т. п.) неэффективна, как и обилие восклицательных знаков почти в каждой строфе обеих поэм и назойливое повторение туповатых риторических вопросов типа: "Скажите - а с домом спеться можете? Язык трамвайский вы понимаете?.." (сам по себе прием найден и обкатан давно, еще в стихах раннего Маяковского: "А вы ноктюрн сыграть могли бы на флейте водосточных труб?..") "Ткнулся губой в телефонное ' пекло", "смертельной любви поединок", "мне лапы дырявит голоса нож", "сигналю ракетой слов", "прикрывши окна ладонью угла", "я бегал от зова разинутых окон", "дверье крыло раз сто по бокам коридора исхлопано", "Ужас дошел, натягивая нервов строй" и т. п. Напыщенность и однообразие глушат подлинный голос чувства, даже если он и пытается заявить о себе. Вероятно, и Маяковский почувствовал это
, проговорившись: "Атакую и вкривь, и вкось. Но странно: слова проходят насквозь".

"Безличное лицо, - сказала о нем однажды Марина Цветаева. - ...На песню не способен, потому что сплошь мажорен, ударен и громогласен... первый грядущий хам..." В отличие от Блока, настаивавшего, что поэт - "сын гармонии", Маяковский изначально ощущал себя детищем вопиющей дисгармонии, хаоса, анархии, разрушения эстетики. Его союз с О. Бруком, Б. Арватовым, Н. Чужаком и другими лефовскими шарлатанами-теоретиками "производственного искусства", перехода "из эстетики в производственничество" был совершенно закономерен.

"Приду в четыре ", - сказала Мария.

Восемь. Девять. Десять.

Еще со времен "Облака в штанах" всем, в том числе и ему самому, было понятно: Любовь-Мария к такому не придет.

Затем показалось: проще попытаться пригнуть мир под себя, чем самому смириться с мудростью мира.

Дмитрий НЕЧАЕНКО

 

 
  • Афоризмы

  • Мысли

Литература служит представительницей умственной жизни народа. Николай Некрасов

Из научных произведений читайте предпочтительно самые новые, из литературных — наиболее старые. Классическая литература не перестает быть новой. Эдвард Бульвер-Литтон

Все время живет желание превратить литературу в спортивные состязания: кто короче? Кто длинней? Кто проще? Кто сложней? Кто смелей? А литература есть ПРАВДА. Откровение. И здесь абсолютно все равно — кто смелый, кто сложный, кто "эпопейный"...  Василий ШУКШИН