Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

Донос

yazikov.jpgЧто, непривычно видеть столь гадкое слово в столь почтенной рубрике? Понимаю; сам поеживаюсь, ставя его заглавием своей статьи, но — что поделать? История литературы складывается не всегда так, как хотелось бы, и ее теория вынуждена это учитывать. Впрочем, готов вас шокировать и еще крепче, представив вашему взору — правда, всего только для начала — нечто не только мерзкое, но и не имеющее никакого отношения к литературе. Хотя — как знать?.. Не так давно в архиве небезызвестного Михаила Андреевича Суслова было обнаружено адресованное этому "серому кардиналу" и Хрущева и Брежнева письмо доктора филологии Александра Львовича Дымшица, и я, уже устав от извинений и оговорок, почтительнейше прошу терпеливого читателя обратить внимание на стиль этого послания.

В нем после необходимого ("Дорогой... Простите, что беспокою... Но чувствую себя вынужденным...") начинает шиться дело редакторам 4-го тома Краткой литературной энциклопедии (1967). Ибо означенные редактора не только осмелились начать том заметкой "Лакшин В.Я.", как бы оказав честь неблагонадежному критику из неблагонадежного "Нового мира", но — страшно сказать: "Наиболее возмутительным, бессовестным является указание на автобиографию Б. Пастернака в рекомендательной литературе к статье "Маяковский". Известно, что в этой автобиографии Б. Пастернак написал, что Маяковский в советские годы "выдохся", перестал быть поэтом, что его творчество в нашей стране насаждали искусственно.

Это — прямая клевета на Маяковского, продиктованная завистью и озлоблением. По какому же праву в энциклопедическом издании автобиография Пастернака, помещенная в № 1 журнала "Новый мир" за нынешний год, рекомендуется в одном ряду?.." — и т.п. Какую цель преследует этот текст? Уличить автора заметки Станислава Лесневского? Не тот калибр. Значит, главного редактора всей энциклопедии Алексея Суркова?

Боже упаси! На такого гиганта Дымшиц бы не замахнулся. Петля набрасывается на личного врага и обидчика нашего доносчика: "В списке редакторов книги редактором раздела русской советской литературы назван А. Г. Дементьев. Он-то уж, вероятно, не может не быть причастным к тем фактам, о которых я написал выше. Еще не так давно он был заместителем редактора "Нового мира" и печатал статьи В. Лакшина и, возможно, принимал к посмертной публикации автобиографию Пастернака..." Заметим: "вероятно... возможно..." Набрасывая петлю, автор доноса и сам петляет, намеренно путает следы, избавляясь от малой толики ответственности за свои убийственные слова; и та верноподданная истерика, в которой он бьется, заключая письмо ("...Как коммунист, не могу молчать... Куда мне было обратиться? В мою ПАРТИЮ... Я надеюсь, что партия призовет к ответу... осмелились... в год 50-летия Советской власти..."), венчает косноязычный стиль того жанра, о котором у нас речь... Да, настаиваю, жанра или, если угодно, метода, который знал свои взлеты — и вот закономерно и потому поучительно пришел к вырождению. А теперь, начав, как говорится, с конца, обратимся к началу. Вернемся в 1844 год:

О вы, которые хотите

Преобразить, испортить нас

И онемечить Русь, внемлите

Простосердечный мой возглас!

Так обладатель замечательного таланта Николай Михайлович Языков начал свое послание "К ненашим":

Кто 6 ни был ты, одноплеменник

И брат мой: жалкий ли старик,

Ее торжественный изменник,

Ее надменный клеветник;

Иль ты, сладкоречивый книжник,

Оракул юношей-невежд,

Ты, легкомысленный сподвижник

Беспутных мыслей и надежд;

И ты, невинный и любезный,

Поклонник темных книг и слов,

Восприниматель достослезный

Чужих суждений и грехов;

Вы, люд заносчивый и дерзкой,

Вы, опрометчивый оплот

Ученья школы богомерзкой,

Вы все - не русской вы народ!

Незатейливо и лапидарно, как проскрипционный список, — да его и прочитывали без труда. Узнавали Грановского, Чаадаева, Александра Тургенева, Белинского; кивали на Герцена, который и не замедлил высказаться на сей счет: "Умирающей рукой некогда любимый поэт, сделавшийся святошей от болезни и славянофилом по родству, хотел стегнуть нас; по несчастию, он для этого избрал опять-таки полицейскую нагайку... Конечно, он не называл нас по имени, — их добавляли чтецы, носившие с восхищением из залы в залу донос в стихах". Да, донос — это не преувеличение лично обиженного человека. Но какой донос!

С гордо поднятой головою. Дескать, "вот они, ату их!" — но это не прошептано на ушко начальству, а выкрикнуто во весь голос... А коли так, то, выходит, и не заслуживает осуждения? Что ж, разберемся. Разумеется, не одна родственная связь (сестра Языкова была за Хомяковым) привела поэта в среду славянофилов и ополчила на западников, но еще закономернее было то, что среди своих друзей он сыграл нечаянно провокационную роль.

Он, за кого они ухватились, ибо нуждались в поэте-глашатае (во всяком публичном споре нужен не только тот, кто переубедит, но и кто перекричит, — пожалуй, даже нужнее), он их выдал с головою. "Русский Дон Кихот" Иван Киреевский, чистейший и образованнейший Константин Аксаков, выдающийся религиозный философ Алексей Хомяков, с которых, по герценовским словам, сказанным из противоположного лагеря, начался перелом русской мысли, — все они могли бы покоробиться, увидев себя в Языкове. Их беда, что не покоробились. "Всякий мессианизм гласит приблизительно следующее: только мы хлеб, вы же просто зерно, недостойное помола, но мы можем сделать так, что и вы станете хлебом. Всякий мессианизм заранее недобросовестен, лжив и рассчитан на невозможный резонанс в сознании тех, к кому он обращается с подобным предложением. Ни один мессианствующий и витийствующий народ никогда не был услышан другим". Печальный опыт, накопленный к XX веку, заставляет автора этих слов Осипа Мандельштама быть резким, хотя речь ведь не о вульгарной шовинистической брани, наподобие языковской; речь о том, что не проклинает и не грозит, а предлагает от доброй души: "мы можем сделать так..." Как предлагал российский мессианизм истинных славянофилов, который к тому ж вовсе не был равен национальному самодовольству — напротив! Хомяков, взывая к, России, писал: "О недостойная избранья, ты избрана!

Скорей омой себя водою покаянья..." - и еще резче, еще жестче! "О недостойная"? Нет, в двухмерном мире языковской инвективы подобное невозможно. Мы добродетельны — они порочны. Они сбираются "испортить нас" — мы не поддадимся. Но кто — мы? Россия? Вся Россия?

Ничего подобного, хотя глашатай и гремит от ее имени; уже сам пафос отлучения: "Вы все — не русской вы народ!", уже то, что само слово "немцы" оказывается ругательством, сопровожденным для выразительности непристойным эпитетом, говорит отнюдь не о соборности, но о разделении. Вернее.о привилегированном выделении тех, кто имеет право отлучать, поучать и главенствовать. (Переводя на язык нынешних наших понятий, не столько элиты, сколько номенклатуры.) Оттого пафос Языкова официален, официозен, — да и кто, помимо властей или их доверенных лиц, может отлучать еретиков и обвинять в измене отечеству? Смешно и грустно: что там за власть у тяжко больного поэта, который и телом своим в ту пору еле владел? Не отнестись ли к его угрозам... ну, скажем, не более серьезно, чем к его молодому письму, писанному из Дерпта (нынешний Тарту), где он негодовал, что "немцы" не ходят в русскую церковь и не празднуют русскую масленицу с русскими блинами; "если б я был императором российским", добавлял он, непременно принудил бы инородцев ко всему этому. Дело, однако, в том, что в литературе и в области идей такие "если 6" имеют смысл, влияя на общественную психологию, подталкивая — туда или сюда — людей, причастных к творению истории. И в этом смысле стихи добродушного и слабого Языкова зловещи. Славянофильство заголилось в его отлучениях и проклятиях — ненароком, но не безвинно.

Да, представление Аксакова и Хомякова о "народности" не совпадало с официозом; да, их представление о православии даже противостояло казенной церкви, превращенной в государственный департамент; да, для подлинных славянофилов добрые отношения с вульгарным самодержавием Николая I были скорее несчастьем, чем желанным фактом, — "но к этому приводит всякая доктрина, опирающаяся на власть" (Герцен). Всякая или не всякая, но со славянофильством случилось именно так, не позволив им стать тем, чем замышлялось: самостоятельной, независимой, новой духовной силой, — и эту-то историческую неудачу, это искажение первоначального посыла с готовностью олицетворил Языков. Тот, кто не был ни столь образован, ни столь духовно силен, как Аксаковы либо Хомяков, и кто низвел их серьезнейший спор с Чаадаевым или Герценом до уровня... Да, того самого непочтенного жанра. "Донос", "доносец", - упорно твердит тот же Герцен, добавляя: "невольный", — и все же сравнивает проклятия Языкова с платными донесениями Фаддея Булгарина. И это слово, "донос" настолько презренно, что мы обычно не хотим глянуть дальше его побудительной причины. Напрасно. У доноса своя "эстетика"...

Но можно обойтись и без смущенных кавычек: да, своя эстетика, и донос "невольный", стало быть, не связанный с корыстными побуждениями, помогает это понять. Донести — значит не убедить, не одолеть аргументами, не снабдить адресата полнотою знания о предмете; тут все определяется целью — свести сложность взгляда противника к одной лишь неблагонамеренности. Соотнести их с казенной, известной заранее точкой зрения, — и кто знает, возможно, не такое большое надо сделать усилие, чтоб перейти от обличений а-ля Языков к полицейскому жанру, освоенному его виртуозом Булгариным. Во всяком случае он-то, Булгарин, без сомнения, именно так истолковывал свою дружбу с III отделением: как исполнение гражданского долга, принявшего формы — да, господа, такие, что сам иногда стыдишься, но чего не положишь на алтарь отечества? И если на то пошло, то, возможно, вышеуказанный переход от аргументов вроде "Вы все — не русской вы народ!" к настоящим, тайным доносам воплотился именно в одиозной и по-своему яркой фигуре Фаддея Венедиктовича Булгарина, составив его феномен.

Феномен того, кто был другом Грибоедова и Рылеева (сохранив, между прочим, бумаги последнего, врученные ему 14 декабря, накануне рылеевского ареста), обладал вполне романтической биографией и... И остался в истории русской литературы синонимом доносительства — не потому, что был одержим патологической тягой к стукачеству; логика превращения и на сей раз заключалась в отталкивании соперников, в жажде главенствовать. Только Булгарин (о котором сейчас, к сожалению, приходится говорить вскользь), этот, по словам Вадима Вацуро, "литературный буржуа в феодальной России", отталкивал, не разбирая средств, тех, кто мог оттягать у него покупателей и подписчиков, то есть наживу, в то время как Языков отлучал "всего лишь" инакомыслящих. Побудительные причины были разными, а результат... Да, Языков, в отличие от Булгарина, апеллировал исключительно к обществу, но пользовался лексикой и аргументацией III отделения: "Вполне чужда тебе Россия, Твоя родимая страна! Ее предания святыя Ты ненавидишь все сполна...

Свое ты все презрел и выдал, Но ты еще не сокрушен..." — "это он о Чаадаеве. Сравним: "Не соглашаясь с Чаадаевым, мы все же отлично понимаем, каким путем он пришел к этой мрачной и безнадежной точке зрения, тем более что и до сих пор факты говорят за него, а не против него" (снова — Герцен). "...Как литератора — меня раздражают, как человек с предрассудками — я оскорблен, — но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество, или иметь другую историю, кроме истории наших предков, какой нам Бог ее дал" (Пушкин — Чаадаеву, неотправленное письмо). Вот уровень спора, уровень, поддерживающий духовную жизнь общества. И вот уровень, эту жизнь ограничивающий: "...Но ты еще не сокрушен..." Еще! После всего, что учинил с Чаадаевым Николай. "Добей!" — советует, "сигнализирует" Языков, прежде известный как существо незлобивое, и в этом преображении, как я сказал, есть своя неуклонная логика.

Та, согласно которой феномен того же Булгарина перестанет быть феноменом, станет стереотипом: начнется воспроизводство и перепроизводство булгариных, уже не нуждающихся, как еще остро нуждался Фаддей Венедиктович, в личном самоуважении и индивидуальном самооправдании, — см. хотя бы начало настоящей статьи, где новейший доносчик не то что не скрывает, но готовно выпячивает свою безличную, рабскую подчиненность "моей партии". То есть воцарится та чудовищная атмосфера, при которой (сужу по себе) даже и похвалить со всей откровенностью то, что чудом проникло через цензуру, "раскрыть содержание", этой цензурой, по счастью, прохлопанное, — боязно, нельзя: раскроешь — и тем вызовешь против полюбившейся тебе книги спохватившийся начальственный гнев... Да, именно так. Жанр доноса, возникавший, бывало, словно нечаянно (случай Языкова), ставший уже отнюдь не "невольным", а вполне осознанным оружием борьбы у Булгарина и булгариных, — он не мог в обстановке провозглашенного единомыслия не стать определящим для атмосферы всей литературной жизни, когда главенствует критерий не художественности, но — "правильности". Соответствия тому, как принято и что велено.

Талантливейший Николай Языков (талантливейший — но не в крикливом своем послании "К ненашим": искусство мстит за утрату нравственного чутья) не мог предвидеть, что пафос отлучения тех, с кем он был не согласен, от истины и от России обернется такой бедой для общества и его словесности. Так что сравнивать его не только с Дымшицем, но и с Булгариным, — обидно, несправедливо. Да и не о том речь, чтобы навесить на поэта, оставшегося в нашей благодарной памяти совсем иными стихами, постыдный ярлык; речь о том, что удовлетворение стереотипом, отказ от поисков новых ответов на старье вопросы — это тупик для творчества. И страшен урок, преподанный нам судьбой непочтенного жанра, который и назвать-то вслух — противно. От чего и избавим себя под занавес.

Станислав РАССАДИН

 
  • Афоризмы

  • Мысли

Литература служит представительницей умственной жизни народа. Николай Некрасов

Из научных произведений читайте предпочтительно самые новые, из литературных — наиболее старые. Классическая литература не перестает быть новой. Эдвард Бульвер-Литтон

Все время живет желание превратить литературу в спортивные состязания: кто короче? Кто длинней? Кто проще? Кто сложней? Кто смелей? А литература есть ПРАВДА. Откровение. И здесь абсолютно все равно — кто смелый, кто сложный, кто "эпопейный"...  Василий ШУКШИН