Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

Главная Произведения Классика Капитан Копейкин

Капитан Копейкин

9l.jpg"А, херсонский помещик, херсонский помещик!" — закричал Ноздрев, увидев Чичикова на балу у губернатора.

Ничего хорошего от этой встречи Чичиков не ожидал, потому что Ноздрев был "исторический человек", и с ним всюду, где бы он ни появлялся, случались "истории".

Между тем Ноздрев уже, "захлебнув куражу в двух чашках чаю, конечно, не без рома", шел навстречу Чичикову, веселый и радостный, ухвативши под руку прокурора. Прокурор поворачивал во все стороны свои густые брови, как бы придумывая средство выбраться из этого "подручного путешествия".

Со своей стороны и Чичиков хотел "сколько можно поспешнее удалиться". Но тут его как раз остановил губернатор, "изъявивший необыкновенную радость, что нашел его".

Свежие, "как весенняя роза", щеки Ноздрева дрожали от смеха. "Что? — говорил Ноздрев, - много наторговал мертвых?" "Ведь вы не знаете, ваше превосходительство, — горланил Ноздрев, обращаясь к губернатору, — он торгует мертвыми душами. Ей-Богу!"

Хотя на балу была и музыка, и танцы, но нельзя было не слышать того, о чем "горланил" Ноздрев. "Мне говорят, — рассказывает он направо и налево, — что накупил на три миллиона крестьян на вывод: каких на вывод! Да он торговал у меня мертвых".

Тут не только губернатор, но и прокурор должен был обратить внимание на Чичикова, повернуть к нему свои густые брови. "Послушай, Чичиков, — продолжает Ноздрев, — да ты скотина, ей-Богу, скотина, вот и его превосходительство здесь, не правда ли, прокурор?"

Всем давно было известно, что Ноздрев враль, наговорит невесть что. Но тут как-то сразу все почувствовали, что он знает правду. "Прокурор, и Чичиков, и сам губернатор пришли в такое замешательство, что не нашлись совершенно, что отвечать..."

Вот и Ноздрева уже "вывели". Продолжался бал, подоспел ужин. Хотелось поскорее забыть эту неприятную историю. И Чичиков уехал "несравненно ранее, чем имел обыкновение уезжать".

И, когда бал окончился, всем вдруг стало ясно, что Чичиков никакой не мильонщик и совсем не "херсонский помещик". А само это слово "херсонский помещик" черт знает что значит.

2

До сих пор сюжет поэмы Гоголя разворачивался ровно, катил себе, как бричка Чичикова, по старой проселочной дороге от имения к имению. И вдруг все запнулось.

Чичиков успел обольстить многих своих новых знакомцев из города N. С ним уже обходились по-приятельски. Стоило только ему появиться в какой-нибудь компании, как отовсюду слышались приветливые возгласы: "Павел Иванович! Ах Боже мой, Павел Иванович!"

Называли его "любезным", "приятнейшим", "дорогим". Однако он умел внушить и почтение к своей особе. На лицах чиновников мелькало "отражение всеобщего удовольствия". "Так бывает на лицах чиновников во время осмотра приехавшим начальником вверенных управлению их мест..."

"Мильонщик", "херсонский помещик", да к тому же еще и влиятельное лицо, похожее на "приехавшее начальство" — вот каким был Чичиков в общем мнении. И вдруг оказалось, что все это блеф. И никакой он не начальник, и не значительное лицо, а мошенник, ловкий, как черт.

К тому же надо признать, что его никто толком не знает. Как будто приехал он из "небытия". И в чем смысл его "негоции", как он называет свое "дело"? Зачем торгует он душу человеческую? Ведь дело не в том, что он покупает списки умерших крестьян, а потом выдает их за живых, а в том, что он "губит души", как заметил Андрей Белый в книге "Мастерство Гоголя". Скупает их оптом, по дешевке, как некий новый Мефистофель.

Платит два с полтиной или же отделывается копейками. У него своя такса и бухгалтерия. Кроме того, он тонкий психолог: Собакевич было заспорил о цене, но Чичиков сказал ему строго: "Копейки не прибавлю!" — и тот смирился. Иное дело Плюшкин.

Плюшкин его разжалобил. Зато и надул же он его! "Только, батюшка, — клянчил Плюшкин, — ради нищеты-то моей, — уж дали бы по сорока копеек". Чичиков сначала торговал душу за двадцать пять копеек, но потом смягчился и сказал: "По пяти копеек, извольте, готов прибавить, чтобы каждая душа обошлась, таким образом, в тридцать копеек".

Копейка, конечно, не сребреник, но цифра-то, цифра какая! Недаром один из купцов, наслушавшись разговоров о мертвых душах и Чичикове, заговорил как будто совсем нелогично, но по существу верно — об антихристе. Копеечные расчеты "херсонского помещика" ничтожны, но речь-то идет о душе человеческой. И поэма Гоголя при всей ее нелогичности становится громадным событием в "истории души человеческой".

Между тем чиновники города, обескураженные простодушным обличением Ноздрева, не могли отрешиться от впечатления значительности, связанного с обликом Чичикова, и решали трудную задачу, кто он такой: "такой ли человек, которого нужно задержать и схватить, как неблагонамеренного, или же он такой человек, который может сам схватить и задержать их всех, как неблагонамеренных?" Важный вопрос, и на него последовал нелогичный, но вполне резонный ответ по существу.

3

В ответ на вопрос: "Кто такой Чичиков?"— почтмейстер рассказал "Повесть о капитане Копейкине". Видно, эта судьба давно его занимала и лежала у него на сердце как камень, только не было повода рассказать о ней.

Он обращается к своим слушателям, как к единому лицу и собеседнику, называя их собирательно: "Судырь ты мой..." Он словно просит об одолжении, надеется на снисхождение, уповает на понимание, просит не прерывать его рассказ.

Речь идет о "простой душе", о капитане Копейкине, который "после кампании двенадцатого года" был "прислан вместе с ранеными". "Под Красным ли, или под Лейпцигом, только, можете вообразить, ему оторвало руку и ногу".

Вернувшийся с войны ветеран и храбрый капитан увидел, что жить ему нечем. "Ну, — поясняет почтмейстер, — тогда еще не сделано было насчет раненых никаких, знаете, эдаких распоряжений". И оказался капитан Копейкин в страшной зависимости от копейки.

Поехал в столицу искать помощи и защиты, а там жизнь уже идет другая, все переменилось. Словно и не было никогда "кампании двенадцатого года" или сражения под Красным и Лейпцигом. Уже отовсюду напирают "миллионщики", те же "херсонские помещики", которые только иначе называются.

Хотел было храбрый капитан квартирку принанять, но принужден был отступить, потому что цены "кусаются": "гардины, шторы, чертовство такое, понимаете, ковры — Персия целиком; ногой, так сказать, попираешь капиталы". В воздухе пахнет тысячами. Но это все не для него.

"Из окна выглядывает, в некотором роде, семга эдакая, вишенки — по пяти рублей штучка, арбуз - громадище, как дилижанс эдакой, высунулся из окна и, так сказать, ищет дурака, который бы заплатил сто рублей..."

А у капитана Копейкина нет ни копейки... Он ведь не миллионщик какой-нибудь, а всего только забытый герой забытой войны. Правда, в доме на Дворцовой набережной его принял некий вельможа. Дом такой важный, что там даже швейцар "смотрит генералиссимусом".

И вот Копейкин удостоился аудиенции с "первостатейным вельможей", решил, что теперь будет верный ответ на его прошение "насчет пенсиона". На радостях он даже в Палкинском трактире заказал себе "пулярку с разными финтерлеями". Но ничего из этого не вышло, и выслали бравого капитана из столицы с фельдъегерем.

Недаром говорится: "жизнь-копейка"... Как будто это было сказано про капитана Копейкина. И пропал храбрый воин "ни за грош". Канул капитан Копейкин, как заключил свой рассказ почтмейстер, в реку забвения, "в какую-нибудь эдакую Лету".

Попытку же представить уход несчастного капитана Копейкина в рязанские леса к разбойникам как осмысленный протест против самодержавия Андрей Белый называл "мифом политической революции".

Продолжение следует.

Эдуард БАБАЕВ