Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

Главная Произведения Классика Певец народной души

Певец народной души

—    Вот вы говорите: "Катюша", "Катюша"!.. Пора бы уже рассказать о ней подробнее.

—    Скажу, скажу. И об Исаковском тоже.

—    А почему вы смеетесь?

—    Да вспомнил. Несколько лет назад это было. Пришел ко мне молодой поэт со стихами. И среди них одно стихотворение как раз о "Катюше". Там описывалось, как по реке плывут на прогулочном тепло-ходике пожилые люди, вероятно пенсионеры, и поют эту песню. Помню, была строчка:
Поют "Катюшу" увлеченно... И еще в таком роде. И вдруг.

Поют "Катюшу" добровольно...

А что! Можно возмущаться, соглашаться, смеяться, но ведь здорово передано его авторское отношение и ощущение: для него непонятно, как можно петь "Катюшу" по собственному желанию да еще получать удовольствие.

Однако за "Катюшу" я спокоен. Многое она на своем веку повидала и этого малого тоже переживет.

Наверное, именно М.В. Исаковский — самый песенный русский поэт XX века. Он был песенником от Бога. А какие формулы, простодушные народные афоризмы рассыпаны в его стихах-песнях:

Если смерти — то мгновенной, Если раны — небольшой.


Или:

А коль придется в землю лечь, Так это ж только раз.

В известной» песне "Прощание" (1935) — о гражданской войне он словно дал рисунок начала нашей войны:

Дан приказ: ему — на запад, Ей — в другую- сторону...

Иными словами, он — на фронт, она — в эвакуацию. А вообще-то это трагическая песня. Некоторых сбивает вначале слово "комсомольцы". Но по сути...

Он пожал подруге руку,
Глянул в девичье лицо:
—    А еще тебя прошу я, —
Напиши мне письмецо.

—    Но куда же напишу я?
Как я твой узнаю путь?
—    Все равно, — сказал он тихо, —
Напиши... куда-нибудь.


Это же полнейшая безысходность. "Прощание" в этом смысле можно сравнивать, если искать корни, с великой песней "Враги сожгли родную хату", о которой речь впереди.
В чем же, собственно, секрет Исаковского, то есть то, что вообще отличает одного художника от другого, если не считать различий наиболее очевидных — жизненного опыта, тематических пристрастий и т. д.? Простота изложения, заинтересованность народными судьбами? Конечно, и это. Но ведь так можно сказать не только о нем.

Наиболее известны его стихи, ставшие песнями. В них почти нет какой-либо литературной изощренности, во всяком случае, она не видна. В чем же причина их воздействия, распространения, долговечности?

Следует заметить, что Исаковский почти никогда (за редчайшими исключениями) не ставил себе задачи специально написать стихотворную основу песни. Это получалось естественно, само собой. Он не любил, когда его называли поэтом-песенником. Он был поэтом.

Когда-то очень давно я прочел его стихотворение "Продажа коровы" (из цикла "Минувшее"). Оно начиналось так:

Голод глух, и голод слеп,
Он не верит слову.
И приходится на хлеб
Разменять корову.
Под осенним холодком,
В сумрачном рассвете
Попрощаться с молоком
Молча вышли дети.
Врезалось в память!


Или совсем другое:

Хорошо походкой вялой
Мять в лугах шелка отав...


Эта вялая, с ленцой, походка по шелковой травке сразу создает настроение, характер, картину.

Или:

Я слышал сам, как в перелесках щелкал
Стальной семизарядный соловей.


Револьвер назвать соловьем! И создать контрастный образ колоссальной концентрации, очень близкий русскому фольклору. Соловью-разбойнику.

Или — описание утра:

...Но вот высокий тракторист
Ладонью выдавил калитку.


Сколько в одном слове — выдавил — действия, необычности, точности. (Спустя много лет Твардовский напишет: "Дверцу выбросил шофер".)

И дальше у Исаковского:

Еще сквозит ночная лень
В его улыбке угловатой,
Он изучает новый день,
Облокотясь на радиатор.
И курит медленный табак.
Его рубашка — нараспашку;
Чрез полчаса, заправив бак,
Он выйдет в поле на распашку.


А ведь лихо! И весь рисунок, и "медленный табак", и последняя рифма. Умеет — ничего не скажешь. Это двадцать девятый год. А перед этим он еще баловался всякими шутками-прибаутками: "Ой, понравилась ты мне/Целиком и полностью"; "Мы гуляли по лесам/Местного значения"; "Отдыхали на сосне./Самовольно срубленной". Это все из одного стихотворения. А вот из другого:

И глубокие, бездонные,
Так и пышут синевой
Небеса разоблаченные
Над моею головой.


То есть — без облаков. Хорошенький юмор!

Но секрет не здесь. Нетрудно заметить, что с годами поэт утрачивает интерес к подобным поискам. Главная его сила - в другом.

Она обнаружилась в соединении удивительной органичности чувства и обезоруживающей наивности выражения. Взять хоть ту же "Катюшу":

Расцветали яблони и груши...

Немногие бы решились написать так, убоявшись показаться чуточку смешными: яблони да еще и груши! А у него прекрасно. И дальше:

Выходила, песню заводила
Про степного сизого орла,
Про того, которого любила,
Про того, чьи письма берегла.


Почему именно про степного? да еще сизого? Но человек, который захотел бы придраться: "а кто эту песню сочинил?" или "что же, она письма сизого орла берегла?" — выглядел бы довольно глупо. Он бы выпадал из некоего почти былинного, во всяком случае, волшебного образа.

И афоризм о любви — о нем я упоминал вначале — на месте. И еще:

Ой ты, песня, песенка девичья,
Ты лети за ясным солнцем вслед
И бойцу на дальнем пограничье
От Катюши передай привет.


Я, когда услышал эту песню до войны, не расслышал, не понял, пел, как многие:

И бойцу на дальнем пограничном...

Оказалось — пограничье. Как побережье. Удобное, прочное слово.
Но здесь не только это. Фильмы той поры, рассказы, стихи и песни (например, "Три танкиста") были о конфликтах и возможной войне на восточной границе. И к этому имелись основания: нешуточные боевые столкновения с японцами на Хасане и Халхин-Голе.

Исаковский призывает песню лететь "за ясным солнцем вслед", — то есть на запад, на западную погранзаставу, — едва ли не первый в нашем искусстве.

Я хорошо знал Исаковского, немало с ним общался. Это был первый поэт, с которым я познакомился в своей жизни. Он меня поддержал, помог, предложил мои стихи в журнал "Советский воин", где их напечатали, а через четыре года, когда вышла первая моя книжка, рекомендовал меня в члены Союза писателей. Его неподдельный интерес к тому, что я делаю, я чувствовал в течение многих лет.

Крестьянский сын, рожденный в глухой смоленской деревне, он явился из самой народной гущи. Он сказал мне как-то к слову, что Твардовский в своем приветственном послании по случаю его, Исаковского, семидесятилетия, напечатанном тогда в "Новом мире", написал, что мать Исаковского была почти неграмотной крестьянкой. "Александр Трифонович ошибся, — заметил Исаковский, - она была совершенно неграмотна". Он говорил об этом так, словно допущена весьма серьезная ошибка. Только скорая болезнь, а затем смерть Твардовского помешали Исаковскому попросить эту неточность исправить. Как не вспомнить тут (по слову того же Твардовского) о его правдивости, "почти беспримерной, как бы врожденной".

В связи с этим хочется сказать следующее. В течение многих лет мы слышали утверждение о том, что только советская власть открыла дорогу талантам из народа. А ведь это не так. В России всегда процветала благотворительность, находились люди, готовые горячо поддержать способных детей "из бедных", начиная с юного Михаилы Ломоносова.

Первые стихи Мих. Исаковского были напечатаны в 1914 году газетой "Новь". Они сопровождены такой редакционной ремаркой: "Следующее стихотворение "Просьба солдата" мы получили с припиской: "Автору 14 лет. Он окончил народное училище. Живет в деревне. Стихи переписал и отослал учитель, подписчик "Нови" № 5200 (Смоленской губ.)".

Вот ведь как! — рекомендатель даже не назвал своей фамилии, только номер подписки.

...Какая удивительная судьба! Какие имена вокруг! Его замечает и поддерживает Горький, а он в свою очередь поддерживает начинающего Твардовского.

Исаковский был по-настоящему известен, даже знаменит. Но он всегда сторонился, стеснялся своей славы. Она ни разу не взяла над ним верх. И в общении он оставался неизменно прост, естествен, отзывчив, обязателен.

Стихи в последние годы появлялись у него совсем редко. Но зато среди них есть настоящие шедевры, возникшие не за-счет умения, технической оснащенности, а в результате все той же пронзительной бесхитростности и доверительности, о которых я уже говорил. Достаточно вспомнить про "осенние, последние, останние деньки".

Многие стихи этого больного с юности человека освещены шуткой, улыбкой, почти все полны оптимизма. "Хорошо походкой вялой", "Хорошо в застенчивой прохладе", "Мне хорошо, колосья раздвигая", "Лучше нету того цвету" — вот его мироощущение.
Коснемся еще нескольких его песен. "Провожанье". Какое знание деревенской психологии! Гармонист там всегда лицо уважаемое. Его могут просить сыграть, упрашивать, уламывать. Наконец он соглашается пойти за гармошкой. Здесь он, вероятно, сидя на лавочке или завалинке, сразу заявляет:

Дайте в руки мне гармонь...


Каков! И ведь бегут, несут, дают. Прямо в руки. Далее — парень провожает девушку домой. Дорога коротка, и он всячески старается исхитриться и удлинить ее. Это все подробно описывается.

Позабыл знакомый путь
Ухажер-забава:
Надо б влево повернуть —
Повернул направо.


И тут вступает, как не раз бывало, редактор-народ. Что значит "ухажер-забава"? Когда-то так называли, помимо основного значения, умеющего забавлять. И еще — вялого человека. Но ведь это все забылось. И народ поет (я сам слышал сто раз):

Позабыл знакомый путь
Ухажер за бабой...


Не очень грамотно, но зато вполне понятно. Еще пример. Последняя строка песни "Каким ты был, таким остался" (1949) выглядит у Исаковского так:

Но ты и дорог мне такой.

Люди поют:

Но ты мне дорог и такой.

Не только удобнее петь, но и смысл получается другой — и надо признать, гораздо человечней, жизненней.

А вот случай похожий, но иного свойства. Ошибка исполнителя. К сожалению, такое бывает нередко.

В песне военных лет "В прифронтовом лесу" есть строки, наверное, корневые, центральные для всей песни:

И вот он снова прозвучал
В лесу прифронтовом,
И каждый слушал и молчал
О чем-то дорогом...


Блистательный оперный певец записал на радио:

И каждый слушал и мечтал...


Не вник, воспринял шаблонно. Может быть, "молчал" здесь и сложновато для массового пения, но для записи!

Исаковский позвонил на радио и потребовал снять запись. Как там сопротивлялись! такая, говорят, получилась потрясающая! Но поэт настоял на своем.

А вот примеры влияния песен Исаковского на песни других авторов.

У него есть полная лукавства песня "И кто его знает" и в ней куплет

А вчера прислал по почте
Два загадочных письма:
В каждой строчке только точки, —
Догадайся, мол, сама. ,..    
И кто его знает, На что намекает.


Песня общеизвестная, можно сказать, народная. И вдруг лет, наверное, через тридцать появляется убогая песенка, но исполняется едва ли не каждый день. В ней слова:

В каждой строчке только точки
После буквы "Л"?


Ну что это такое! Мало того, что содрано, но насколько хуже!

А вот случай и совсем удивительный. Одна из лучших, совершенно прелестных песен Исаковского — "Одинокая гармонь". Написана в сорок пятом — чистая, прозрачная, уже отрешенная от войны, — начальная строка "Снова замерло все до рассвета"...

А через десять лет появилась другая — не его — ставшая, наверное, еще более популярной, тем более за рубежом. Из нее мы рассмотрим вторую строку. Итак,

Снова замерло все до рассвета...

Все здесь замерло до утра...


Почти все совпадает, а по смыслу вообще все. Только первая звучит безукоризненней, и по сути( "до рассвета" точнее, чем до "утра". Земля просыпается рано. А утро - и в восемь, и в десять часов!

Самое же странное, что мы поем и ничего не замечаем.

И еще — явление достаточно редкое. Вовсю еще идет война, а Исаковский пишет уже совершенно мирные, умиротворенные песни. Об "Одинокой гармони" я уже говорил. Еще раньше — "Девичья песня" ("Не тревожь ты себя, не тревожь") — 1944 г. Там, правда, есть строчка: "вот вернется он с фронта домой", но она почти не берется нами в расчет, ибо главное в песне — психологическая точность, девичья наивная безжалостность:

И куда — не знаем сами, —
Словно пьяные, бредем. ...
А кругом сады белеют,
А в садах бушует май,
И такой на небе месяц —
Хоть иголки подбирай.


Последние две строчки здесь поэт взял из готовой частушки и правильно сделал: очень уж к месту пришлись.

Но все-таки еще вернемся к войне. "Огонек". Замечательные и самые разные композиторы писали музыку на стихи Исаковского. И на "Огонек", понятно, тоже. Однако здесь, на этом всероссийском необъявленном конкурсе, непостижимо победил автор, так и оставшийся неизвестным. Каким же образом пробилась к народу и к исполнителям его мелодия, закрепилась в их сознании? Вряд ли кто-нибудь ответит. А почему он так нигде и не объявился — ни тогда, ни потом? Разгадка, полагаю, одна: погиб на фронте.
Убежден, такое могло случиться только с Исаковским, вернее, с его поистине народными, такими естественными стихами.

Через много лет после войны я однажды вдруг заметил и подумал: а почему

...На окошке на девичьем
Все горел огонек?


Ведь была светомаскировка. И тут же, конечно, догадался: поэт написал это в эвакуации, в Чистополе. Там, наверное, ее не было.

В Чистополе находились тогда многие писатели, в том числе корифеи — Б. Пастернак, Л. Леонов, Н. Асеев. Жила там и семья Твардовского. Я позвонил Марии Илларионовне и тут же получил ответ: затемнения не было. Она помнит твердо, даже сообщала об этом Александру Трифоновичу на фронт.

Я говорил, что Исаковский еще во время войны испытывал потребность писать уже лирические, порою девичьи, сугубо мирные песни. Но вот война окончилась, и он написал о ней последнее свое стихотворение — как бы подвел черту. Иные только начинали всерьез браться за войну — а он вот так. Правда, через три года он скажет, обращаясь к Родине:

Немало я стран перевидел,
Шагая с винтовкой в руке.


Но это были как бы обобщенные воспоминания. А то — конкретнейшее стихотворение "Враги сожгли родную хату".

Ничего похожего в нашей поэзии нет. Даже не по сюжету, а по тому накалу боли, которая этот сюжет пронизывает и наполняет.

Враги сожгли родную хату,
Сгубили всю его семью.


А ведь так немцев не называли: "враги". Говорили: "немцы", "немец", "германец", "он". В некоторых деревнях называли их "немые" — об этом есть у Твардовского. Между прочим, "фашисты" тоже не говорили.

Исаковский ставит, казалось бы, лежащее на поверхности слово "враги", и выясняется, что оно психологически точно.

Разумеется, таких или похожих трагедий в войну было множество: сожженные деревни, погибшие родственники. Никого нельзя было этим удивить. Здесь потрясает другое: безысходность. Вопреки известному положению о ненапрасности наших потерь. Ведь практически человеческая жизнь ничего не стоила, положить попусту батальон, дивизию, корпус — было обычным делом. Здесь речь идет об истинной ценности человеческой жизни.

Я шел к тебе четыре года,
Я три державы покорил, —


говорит солдат, внезапно обнаруживая, что для него это было лишено смысла. Лично для него!

Он достает из мешка "бутылку горькую" и ставит ее "на серый камень гробовой". Он приготовил ее для иной встречи. Он говорит жене на ее могиле:

Сойдутся вновь друзья, подружки,
Но не сойтись вовеки нам...

Обратите внимание: вокруг нет никого. Ни тех, кто хоронил его жену Прасковью, ни уцелевших соседей, подсказавших, где искать "травой заросший бугорок". Он один в этом "широком поле", никому не нужный, один на один со своей жестокой судьбой.

Лишь однажды говорится про "всю его семью", надо полагать, не маленькую. Она ведь тоже погибла, и мы это постоянно помним, хотя он обращается только к жене. Не медаль за далекий чужой город, а "слеза несбывшихся надежд" — единственная награда солдату.
Об этом великое стихотворение Исаковского, полное глубочайшего сочувствия и понимания народной души.

Константин ВАНШЕНКИН