Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

Дон Жуан

Дон Жуан
Восстань же, Дон Жуан!
Иди вперед, как ангел истребленья!
Брось снова вызов призраку любви...

Романтическая легенда о ветреном испанце, блистательном и коварном обольстителе пылких женских сердец наряду с преданиями о докторе Фаусте, Агасфере, Улиссе или Кармен принадлежит к числу достославных "бродячих" сюжетов мирового искусства. По свидетельствам исследователей и историков культуры, существует более ста интерпретаций этого образа в самых разных жанрах, среди них — знаменитая опера Моцарта, живописное полотно Делакруа, балет Глюка.
Одним из первых к занимательной истории о Дон Жуане обратился испанский драматург, магистр богословия, а в конце жизни и настоятель монастыря Тирсо де Молина. В его барочной по стилю и поэтике пьесе "Севильский озорник, или Каменный гость" (1630) неукротимый женолюбец предстает беспутным повесой, легкомысленным развратником, откровенным лжецом, неминуемо наказуемым за свои злодейские грехи Всевышним — в полном соответствии с католико-христианским мировоззрением автора, клерикальное морализаторство которого аскетически осуждает не только бесцеремонный разврат, но и плотскую любовь вообще, всякое земное наслаждение. Поэтому вполне логичным в финале пьесы выглядит призыв Тирсо де Молины к самоотречению в вере, к покаянию перед ликом вездесущего и карающего Бога.

Более раскрепощенной и живой, свободной от прямолинейного нраво-учительетва стала комедия Мольера "Дон Жуан, или Каменный гость" (1665). Но хотя здесь ясно выражены сатирические выпады автора против лицемерной, ханжеской морали дворянства и церкви, не менее значимы философские мотивы; связанные с верой и неверием, обретением и утратой смысла человеческого существования, страстным, всепоглощающим желанием любви и невозможностью ее реального земного воплощения.

Более раскрепощенной и живой, свободной от прямолинейного нравоучителства стала комедия Мольера "Дон Жуан, или Каменный гость" (1665). Но хотя здесь ясно выражены сатирические выпады автора против лицемерной, ханжеской морали дворянства и церкви, не менее значимы философские мотивы; связанные с верой и неверием, обретением и утратой смысла человеческого существования, страстным, всепоглощающим желанием любви и невозможностью ее реального земного воплощения.

"Величайший из всех злодеев, каких когда-либо носила земля, чудовище, собака, дьявол, турок, еретик, гнусный скот, эпикурейская свинья, настоящий Сарданапал" — эта многословная "анафема" в устах его слуги Сганареля предваряет появление Дон Жуана на сцене. Короля, как известно, играет свита: в последующих трактовках образа "севильского озорника' сценическое окружение Дон Жуана предъявляет нам сходные недвусмысленные его характеристики — "безбожный развратитель, сущий демон", "повеса, дьявол" (Донна Анна и Лаура, "Каменный гость" А.С.Пушкина); "злодей, бездельник, изверг", "дух тьмы, вид ангела принявший" (Командор и Донна Анна, "Дон Жуан" А.К.Толстого). Однако по ходу действия мольеровской комедии по мере того, как мы все глубже и полнее уясняем для себя характер Дон Жуана, он почти полностью опровергает первоначальную негодующую и прямолинейную тираду в свой адрес.

Вопреки сложившимся и утвердившим-себя классицистическим стереотипам Дон Жуан Мольера выступает в современной ему драматургии созданием подлинно самобытным. Это образ жизненно противоречивый, многоплановый, яркий. "В любви я люблю свободу... я никогда бы не решился запереть свое сердце в четырех стенах... у меня врожденная склонность отдаваться тому, что меня привлекает. Мое сердце принадлежит всем красавицам, и они могут одна за другой овладевать им и удерживать его сколько сумеют" — такова любовная "философиям героя, лишенная филистерского благообразия и фальши.

Это естественный кодекс сильной половины человечества, и не случайно сбитый с толку богобоязненный Сганарель не находится с ответом ни на это, ни на иные пространные "кощунственные" рассуждения хозяина. В простодушной реплике слуги "я и сам не прочь бы так пожить, не будь это худо" сконцентрирована двойственная мораль подавляющего большинства окружающих Дон Жуана праведников и лицемеров, которые не совершают не потому, что глубочайше убеждены внутренне в его безнравственности, а потому, что либо подавлены страхом перед неотвратимым наказанием свыше, либо попросту малодушны, слабохарактерны, заживо мертвы для полноценного бытия.

"Вся прелесть любви — в переменах... нет ничего более сладостного, чем сломить сопротивление красавицы" — под каждой из этих фраз подписался бы едва ли не каждый мужчина, так же как и под шуточным афоризмом барона Дельвига из записанно го Пушкиным незатейливого анекдота: "Дельвиг звал однажды Рылеева к девкам. "Я женат", — отвечал Рылеев. "Так что же, — сказал Дельвиг, — разве ты не можешь отобедать в ресторации потому только, что у тебя дома есть кухня?"

Но перед нами не просто самец, раз от разу грубо и равноценно удовлетворяющий свою природную физиологическую потребность. Мольеровский да и пушкинский Дон Жуан — утонченный эстет в любви, своеобразный эротический гурман, подробно смакующий самые незначительные для стороннего наблюдателя подробности каждой своей страсти, чьи неуловимые нюансы подчас болезненно зыбки, парадоксальны, непредсказуемы.

"Странную приятность я находил в ее печальном взоре и помертвелых губах... А голос у ней был тих и слаб — как у больной", — вспоминает минувшую страсть к Инезе пушкинский Дон Гуан. "А знаешь ли, — вторит ему мольеровский соблазнитель, — в этом необычном ее виде (речь о Донне Эльвире. — Д.Н.) я нашел особую прелесть: небрежность в уборе, томный взгляд, слезы — все это пробудило во мне остатки угасшего огня".

В этой концепции своей любовной эстетики Дон Жуан сродни художнику, Пигмалиону, демиургу, самому создающему предмет своего пламенного вожделения, самому возвышающему этот предмет страсти над серой обыденностью и окружающему его зыбким, мерцающим поэтическим ореолом. Он не самих по себе женщин любит, он живет, пока любит, любовь для него — как вино, недолгое забвение угрюмости, скуки, неизбывной тоски повседневной, однообразной, беспраздничной жизни. Аа и достойны ли эти грубо переругивающиеся мольеровекие героини, Матюрина и Шарлотта, расчетливо делящие любовь Дон Жуана, завистливые, недалекие, его вольнолюбивой, галантной страсти, вообще чьей бы то. ни было любви?

Дон Жуан мечется от юбки к юбке, от одного самообмана к другому оттого, что не находит своего идеала, потому, что и не может его найти в грешных земных пределах. Когда же этот идеал непрестанно ускользающей и неуловимой "вечной женственности", кажется, приближается и становится доступным, как Донна Анна в драматических поэмах А.С. Пушкина и А.К.Толстого, неумолимая, жестокая и слепая судьба в образе каменного истукана Командора рушит все смутно забрезжившие надежды на обретение небесного блаженства здесь, на горькой земле. "На земле гналися вы напрасно за тем, что только в небе суждено" — таков итог этой бесплодной судьбы в устах толстовской Донны Анны.

Мольеровский Дон Жуан в финале комедии примеривает маску благочинного и лицемерного Тартюфа, как бы олицетворяя в себе все окружающее его двуличное, погрязшее в ханжестве и показной праведности общество, — в этом, как мне кажется, и состоит один из печальных социальных смыслов пьесы. Приспособившись к "порокам своего века", севильский кавалер утверждает своим примером неизбежность уродливой реакции всякой самобытной, неординарной человеческой натуры на уродливую социальную действительность. Точь-в-точь по знаменитому ленинскому трюизму "жить в обществе и быть свободным от общества нельзя" Дон Жуану не остается ничего, кроме того, чтобы либо принять лицемерные, филистерские условия жизни и морали того общества, которое его окружает, либо сойти с ума, покончить с собой, самоустраниться. К счастью для него, ему не требуется никаких сверхволевых решений: крепко захлестнувшийся сюжетный узел разом разрубает услужливо появляющийся в большинстве драм, начиная со времен седой античности, "бог из машины" — каменная ст
атуя Командора, воплотившая в себе одновременно и судьбу незадачливого героя эротических похождений, и его персонифицированное самосознание, совесть, и неумолимое наказание со стороны Всевышнего.

Разнообразием и необузданностью наслаждений Дон Жуан сам приближает свою гибель, более того, он жаждет ее, осознанно стремится к ней как к последнему избавлению. "Мой господин прямо сумасшедший, — сокрушается мольеровский Сганарель, — кидается в опасность без всякой для себя надобности ". "Я звал тебя и рад, что вижу", — обращается Дон Жуан Пушкина к явившейся на приглашение Статуе. Иная концепция образа у А.К.Толстого: узнав о том, что Донна Анна отравилась, Дон Жуан в ответ на предостережение Командора "подумай о душе" отчаянно восклицает: "К чему душа, когда любовь погибла! Теперь мне боле нечего терять".

Смысл в жизни есть, пока существует и манит к себе любовь, с утратой обманувшего идеала для Дон Жуана пропадает смысл всякого бытия вообще. "В нее поверив, я поверил в Бога", — говорит толстовский герой о своем чувстве к Донне Анне. Эта вновь обретенная, земная, плотская вера сродни языческой, и Дон Жуан не знает иной. В своей вере в человека, в любовь к человеку тут, на земле, а не в эфемерных надмирных пределах, Дон Жуан — гуманист. Вместе с тем это не христианская бескорыстная "любовь к ближнему' . Надо признать, что любовь Дон Жуана гипертрофированно эгоистична, самоцельна, воинственна. В изнурительной погоне за все более полным и исчерпывающим наслаждением герой никогда не останавливается ни перед коварством, ни перед убийством. "Ангел истребленья" — так парадоксально именует себя толстовский обольститель.

Словом, характер каждого Дон Жуана изначально противоречив, лишен цельности. Так, в мольеровском герое наряду с отрицанием общепринятой морали и ортодоксальной религиозности уживается своя житейская философия. Его рассуждения пестрят неизжитыми трюизмами, мировоззренческими стереотипами, почерпнутыми из тусклого лексикона тех, к кому Дон Жуан относится с нескрываемым презрением: "От речей дело вперед не двигается. Надо действовать, а не говорить, дела решают спор лучше, чем слова", «дважды два — четыре». Иначе говоря, сам Дон Жуан — органическое и единственное порождение выдвинувшей его на сцену искусства социальной реальности, "настоящий продукт природы", по выражению английского историка и писателя Т.Карлейля.

Дон Жуан в комедии Мольера гибнет, едва примерив личину лицемера: двоедушие, расчетливый обман Бога, глумление над самой сутью веры — вот последняя капля, переполнившая чашу терпения Всевышнего, который до этой поры терпел все самые низменные прегрешения своего неразумного чада. Орудие возмездия у Мольера не только и даже не столько Командор, сколько "яркие молнии" и "громы небесные" — традиционный символ Божией кары.

Существенно иным предстает бесславный финал Дон Жуана в драматических поэмах А.С.Пушкина и А.К.Толстого. В обоих произведениях к концу сценического действа герой почти обретает вожделенный эротический идеал, а через него и своеобразную веру — пусть не в Божий промысел, так в саму жизнь, в ее наиболее возвышенное и животворящее начало — женщину. Здесь, на пороге неземного блаженства, он и должен погибнуть, потому что "на земле гнаться напрасно за тем, что только в небе суждено". Идеал чувства, соединяющего в ерой одноименной поэмы Байрона Дон Жуан в ряду своих литературных собратьев стоит особняком. Причиной тому и комическая, пародийная окраска сатирического байроновского эпоса, и отражение в поэме конкретно-исторической политической и литературной борьбы, участником которой был автор. Согласно утвердившейся точке зрения байроновский герой "являет собой как бы новый вариант 'естественного человека", излюбленного героя века Просвещения" (Н.Дьяконова).

Изначально благородный, прекрасный душой и ликом Дон Жуан Байрона следует по жизни, как и подобает "естественному человеку", без лишнего самокопания, рефлексии, дотошного самоанализа. Им не руководят ни циничный расчет, ни продуманное коварство, он без обиняков следует голосу природного "инстинкта", который услужливо подсказывает не сторониться выгодных светских связей, не отвергать никаких соблазнительных жизненных благ, которые подчас сами "плывут в руки". Все добродетельные поступки героя либо ничего в конечном итоге не стоят, не требуют от него никаких усилий, либо тотчас превращаются в свою полную противоположность, как в эпизоде со спасением при штурме Измаила девочки Лейлы...

Дон Жуан Байрона — пассивная марионетка, игрушка в руках не только судьбы, но и общественного окружения... Недаром поэма осталась незаконченной — похожие друг на друга приключения героя можно множить и нанизывать на сюжетную нить до бесконечности. Неспроста пародирует Байрон и обычный в этом сюжете мотив фатальной неизбежности, трагически неумолимого рока, преследующего Дон Жуана: появляющееся в завершение ночное привидение монаха оказывается "игриво-нежным образом" юной графини Фиц-Фалк. Так сказать, социальная опосредованность всего происходящего с байроновским обольстителем роднит его с Дон Жуаном А.К.Толстого, провозглашающим: "Религия, законов уваженье, привязанность к отечеству — все ложь! Везде условья, ханжество, привычка, общественная ложь и раболепство! Весь этот мир нечистый я отверг... И дале шел и всюду находил одни и те же пошлые явленья! И в ярости тогда я поклялся любви не верить, ничему не верить". Утрата всех идеалов, разочарование в жизни, безжалостно коверкающей самые благие помыслы, — все это сродни горьким откровениям лермонтовского Печорина, в беседе с княжной Мери назвавшего себя "нравственным калекой".

Заканчивая этот «лишь эскизный" портрет вечного женолюбца, следует заметить, что Дон Жуан как тип существует в истории культуры не обособленно. Так или иначе черты донжуанства обнаруживаются в самых разных характерах, среди которых и герои античных мифов, и конкретные исторические личности, и иные художественные персонажи. В этом ряду — Парис, Овидий, Казанова и Калиостро, Атос и Жорж Дюруа и даже — на ином, гротесковом уровне — Иван Александрович Хлестаков, который, едва появившись в доме Городничего, весьма успешно сочетает две пламенные страсти — к жене и дочери Сквоз-ник-Дмухановского. В одной из современных пьес эта историческая "преемственность" донжуанства выражена прямо — в обращении слуги Лепорелло к своему воскресшему из векового небытия хозяину: "Ну, Овидий!" Дон Жуан? Парис? Казанова? Или в этом веке у вас какое-нибудь новое имя?.." (Э.Радзинский. "Продолжение Дон Жуана")...

Очень характерно и то, что донжуанские мотивы присутствуют в биографиях талантливейших интергптетаторов легендарного образа — Байрона, Пушкина, Блока... Может быть, эта подробность позволяет понять секрет притягательности Жуана для художественного сознания разных эпох.

Своей испепеляющей страстью к вечно ускользающему, призрачному идеалу Дон Жуан сродни всякому Художнику, Творцу, затеявшему изнурительную, мучительную погоню за совершенством — золотым руном искусства.

Дмитрий НЕЧАЕНКО