Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

Главная Произведения Классика Митенька на коленях

Митенька на коленях

Первым драматическим положением в своем списке Жорж Польти поставил мольбу.

Но мы не будем заглядывать в примеры из пьес Эсхила, Софокла, Эврипида, которые приводит французский ученый. Раскроем для начала Словарь Даля. Там сказано: "Молить — просить смиренно, покорно и усердно"; "Моленье, мольба, молитва — само содержание, суть просьбы".

Понятно, мольба занимает в жизни человека значительнейшее место. Можно сказать, мольба в тех или иных формах — повседневный сюжет нашей жизни.
Так, верующий человек начинает день с молитвы, "возношением ума и сердца к Богу, являемым благоговейным словом человека к Богу" (определение "Библейской энциклопедии"). Но и декларативный атеист тоже ведь поутру желает себе удачи и преуспеяния, обращая свои чаяния если не к Богу, то к судьбе, к стихии, к тем людям, с которыми предстоят встречи и дела.

Это повторяется ежедневно, ибо общение человека с другими людьми обязательно связано с какими-то пожеланиями, просьбами, которые могут перейти — и переходят — в уговаривание, в мольбы (в Российской империи, например, то, что мы сегодня гордо называем заявлением, именовалось более честно: прошение)^ поскольку это так в жизни, то и в литературе таких ситуаций не счесть. Есть из чего выбрать. И мы возьмем произведение, где именно мольба становится основой сюжетного действия.

Это всем знакомая "Сказка о рыбаке и рыбке" Пушкина.

Как помним, первой, попав старику в невод, "взмолилась" золотая рыбка, посулив при этом за свободу "дорогой откуп". Это, казалось бы, мольба по необходимости, вынужденная, если бы в дальнейшем золотая рыбка не показывала свое могущество. Как же так, неизбежен вопрос, терема и палаты она сооружает, а из сети выбраться не может?

Но предположим, Пушкин указал здесь на существенное качество миропорядка — на необходимость признания каждым живым существом своей ограниченности во времени и пространстве. Что отражается как в мольбе, так и в молитве, разговоре с Богом, акте самопознания и самоограничения.

Однако и старик ведь не просто старик, а рыбак, чье древнее изменчивое дело выработало у людей, им занимающихся, стойкое, можно сказать, рефлекторное почтение перед стихиями и, конечно, прежде всего перед Окияом-морем. Рыбак всегда молит стихию о рыбе (ср. у Хемингуэя в "Старике и море": "— В Бога я не верую, — сказал он. — Но я прочту десять раз "Отче наш" и столько же раз "Богородицу", чтобы поймать эту рыбу..." Старик стал читать молитву"; то же у его соотечественника Джона Стейнбека в повести о ловцах жемчуга "Жемчужина": "Кино знал, что в лодке, там, наверху, его жена Хуана творит чудо молитвы, и лицо у нее застывшее, мускулы напряжены — она готова взять удачу силой, вырвать ее из рук богов..."). Рыбак молит стихию о рыбе, но противоположное для него — действительно "великое чудо", проявление Божьего промысла.

Зато старуха переводит дело из духовной сферы в сугубо практическую: "Воротись, по-клонися рыбке..."

Мольба становится вымогательством.

С замечательным умением применяет здесь Пушкин традиционные для народной поэзии повторы. Если старик всякий раз с полным смирением выходит на берег: "Смилуйся, государыня рыбка!" — и золотая рыбка столь же терпеливо ему отвечает: "Не печалься, ступай себе с Богом!" — то повеления старухи становятся все жестче, все грубее.

Итог сказки подарил нашей речи поговорку: в ответ на требование старухи стать "владычицей морскою" и иметь золотую рыбку у себя "на посылках" она вновь получила землянку и "разбитое корыто".

При этом нельзя упускать из виду следующее. Пушкин заимствовал сюжет этой сказки из знаменитого нынче сборника братьев Гримм. Однако в померанской (немецкая местность на берегу Балтики) "Сказке о рыбаке и о его жене" рыбак, понукаемый женою, выпрашивает у "камбалы-рыбы" (нашей "золотой рыбки") даже сан папы римского, и лишь когда ненасытная возжелала стать Богом и "повелевать луною и солнцем", она оказалась, как прежде, в своей лачуге.

Наш поэт, усиливая центростремительность повествования, отказывается от многих довольно ярких подробностей из гриммовской сказки, выигрывая в ясности основной мысли всей истории:

это сказка не только и не столько о жадности. Это притча о существующем миропорядке.

"Старик ловил неводом рыбу,//Старуха пряла свою пряжу", то есть добывали, как было завещано, хлеб насущный в поте лица своего.

Целесообразность этого порядка старик чувствовал, когда выпустил, поймав, золотую рыбку. Об этом мы уже говорили.

"Бог с тобою, золотая рыбка!" — И в отплату: "Ступай себе с Богом!"

Недаром Пушкин исключил из своей сказки и уже написанный эпизод со старухой — "римскою папою". Он не добавлял ничего к облику старухи, и без того было понятно, что она вторглась в миропорядок, где существует равновесие между земными и небесными стихиями. Причина же, по которой Пушкин отвел желание гриммовской рыбачке стать Богом, также художественно оправданна. "До неба высоко, до Бога далеко". Даже "владычицей морскою" не станет старуха. Человеку не дано владеть даже земными стихиями, ему следует жить в ладу с ними.

То есть сказку Пушкина можно прочитать и как, говоря современным языком, экологическую притчу. Известный садовод И.В. Мичурин, хотя и был исключен в свое время из гимназии за непочтение к директору, наверное, знал горделивое базаровское суждение: "Природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник". Во всяком случае ему принадлежат слова, ставшие расхожим лозунгом советского времени: "Мы не можем ждать милостей от природы; взять их у нее — наша задача". Вот и старуха не склонна ждать милостей, она надеется взять их не мольбой, рассуждением, а силой...

О пагубности таких попыток и говорят: Пушкин, Тургенев, печальный опыт советских экспериментаторов над природой, того же Лысенко, ходившего в мичуринцах... Так что вычитанное Достоевским у Пушкина — это "Смирись, гордый человек" — присутствует, конечно, и в "Сказке о рыбаке и рыбке".

Правда, есть еще вопрос а как — "смирись"?

Что ж, ответ во всяком случае Пушкину, Тургеневу, Достоевскому был известен: "Смиряй себя молитвой"... Все к ней возвращается. Молитва — это неспешное действие, это воплощение старинного принципа "семь раз отмерь", это готовность к осторожному познанию. И даже истовость в молитве, страсть в мольбе человеку не помеха. Вот именно: нечто истинное обязательно открывается.

"...Из-за занавесок выскочила Грушенька и так и рухнулась исправнику прямо в ноги. — Это я, я, окаянная, я виновата! — прокричала она раздирающим душу воплем, вся в слезах, простирая ко всем руки, — это из-за меня он убил!.. — читаем строки "Братьев Карамазовых".

—    Груша, жизнь моя, кровь моя, святыня моя!

—    бросился подле нее на колени и Митя и крепко сжал ее в объятиях. — Не верьте ей, — кричал он, — не виновата она ни в чем, ни в какой крови и ни в чем!"

P.S. Может, правда, быть задан вопрос — как поступать со знаменитым заветом писателя Солженицына: не верь, не бойся, не проси!

Да ведь об этом тоже есть в пушкинской сказке.

Просить надо с разбором!

Некогда сказанное Солженицыным и сегодня, во времена необольшевизма, справедливо: этим властям, как и прежним, следует не верить, не просить у них (все равно не дадут, еще больше ограбят!) и не бояться их, конечно. Пусть они нас боятся, собственного народа! А когда они начинают бояться сами, то начинают просить — как просил, вымаливал у германцев Ульянов-Ленин Брестский мир, называя его при этом препохабным... Коротко говоря: публицист в данном случае, а не писатель Солженицын имел в виду земные, коммунистические власти. Они приходят и уходят, а литература — остается!

Сергей ДМИТРИЕНКО

 
услуги сто