Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

Главная Произведения Классика ГРЕХ или ДОБРОДЕТЕЛЬ? (опыт христианского прочтения повести "Бедная Лиза")

ГРЕХ или ДОБРОДЕТЕЛЬ? (опыт христианского прочтения повести "Бедная Лиза")

b_250_250_16777215_0___images_stories_foto_liza.jpgОбращаясь к повести "Бедная Лиза", посмотрим, как соотносятся сентименталистский и христианский взгляды на природу чувства, страсти. Ж.-Ж. Руссо, "исследуя свои природные склонности, осмеливается считать, что они правильны". Он полагает, "что критерием добродетели для человека являются его природные желания". Дидро "прощает все то, источником чего является страсть". Радищев утверждает, что "корень страстей благой", так как "они производят в человеке благую тревогу..." Принципиально иным является святоотеческое учение о душевной природе человека. В одной из основных книг по христианской аскетике — в "Поучениях Аввы Дорофея" — говорится, что, "будучи страстными, мы отнюдь не должны веровать своему сердцу". "Поистине тяжкое дело — действовать по страсти и не сопротивляться ей.

Скажу вам пример, кому подобен тот, кто действует по страсти и удовлетворяет ей. Он подобен человеку, который, будучи поражаем от врага своего стрелами, берет их и собственными руками вонзает в свое сердце". Слово "страсть", понимаемое сегодня как необыкновенной силы чувство и не содержащее негативной оценки, является производным от глагола "страдати" и обозначает мучение, рабство для души, отказавшейся от стремления к богоданной духовной свободе. Вместе с тем христианство вовсе не считает чувства как таковые греховными. И здесь позволю себе сделать небольшое отступление.

Интересующее нас явление сентиментализма является.по существу (как, впрочем, и некоторые другие течения),наследником Возрождения. Согласно одному из традиционных взглядов на згу эпоху, Ренессанс характеризуется тем, что точкой отсчета стал полагать человеческое (hu-manum), а не Божественное (Divinum). Совершенно разделяя этот взгляд, сделаем один существенный комментарий. Вопреки распространявшемуся в течение известных десятилетий представлению о том, что христианство Человека "ущемляло и подавляло" массой запретов, не давая свободно проявляться его научным дерзаниям и пылким чувствам (от этой "утомительной опеки" его избавило Возрождение), именно христианство возвело Человека на небывалую доселе высоту: "Человек, этот большой мир, заключенный н молом, является средоточием воедино всего существующей) и возглавленисм творений Божиих" (Св. Григорий [ I.) им — XIV в.).

Однако констатация высокого призвания Человека предполагает и совершенно серьез1гую, трезвую оценку настоящего его положения. Только через приобщение к Богу Человек может достичь этой высоты и тем самым в высшей мере осуществить себя как личность. Здесь нет и грана "розоватого" умиления "естественным человеком", долженствующим дорасти, по чаяниям Гете, до "космополитического дитяти, возращенного на основах евангелия природы". По учению Отцов Церкви, в душе различаются разум, воля, чувства. Причем все части в равной степени неотъемлемы от полноты личности: болезнь. омертвение одной из них (разума, воли или чувств) ведет к тяжелой духовной болезни всего человека.

Итак, нисколько не принижая чувств, Отцы Церкви называют их силой души, но доброй силой они становятся, только приобщившись к Божественной благодати, только преобразившись. Причем в таком преображении может участвовать лишь весь Человек, "в полноте своей природы. Никакая часть человека не может быть автономной, самодостаточной", по выражению Л.А.Успенского. Именно в христианстве "преодолено противопоставление духа и материи в приобщении к тому, что их превосходит" (idem). Характерно, что классицизм и сентиментализм, утратив духовный Абсолют, Церковную Традицию (хотя собственная интуиция носителей указанных течений могла этого не осознавать), отделяют и "коронуют" какую-то одну часть.

Возникает своего рода междоусобная рознь чувства и разума. Выпавшие из должной иерархии, они оказываются в роли самозванцев, и появляется определенная схема, своеобразное государство, главный признак которого — утопичность (подчиненный разуму, "правильный" человек; чувствительный помещик, действующий по велению сострадания). А сближение рационального и душевного течений начинает восприниматься как "соединение несоединимых друг с другом явлений и убеждений". Существенно, что господство чувства приобретает религиозное значение. Экземпляры "Новой Эло-иэы" читатели буквально вырывали друг у друга из рук, находя эту "речь страстей возвышенною, вдохновенною, божественною" (курсив.мон. — К.А.) Успех "Новой Элоизы" близок взрыву интереса, вызванному в русском читающем обществе повестью "Бедная Лиза", героиня которой совершает, в христианском понимании, двойное зло: решась на самоубийство, она в вечной жизни выбирает мрак, а в земной — обрекает на страдания и одиночество свою старую мать. Что же об этом думает сам автор, как он оценивает такой исход, оправдывает ли он его, и если да, то как? "Таким образом, — говорит он, — скончала жизнь свою прекрасная душою и телом. Когда мы там, в новой жизни увидимся, я узнаю тебя, нежная Лиза!" Оказывается, автор не видит нужды в оправдании; напротив, он считает ее поступок подвигом, открывающим врата в "новую" — небесную — жизнь, в то время как для христианина самоубийство — это добровольный, решительный личный отказ от Бога и от Царства Божия.

Авторская позиция вовсе не случайна, ведь, по мнению сентименталистов, добродетель — это следование "природному желанию", чувству. Ею, в отличие от Эраста , и обладает Лиза: она способна всю себя отдать чувству. Страсть велит ей утопиться — значит, нужно слушаться страсти и в этом. Нужно быть ей верной до конца, быть до конца послушной голосу своей природы, об искаженной, которой словно забыли философы "естественного права. Известные настроения эпохи серебряного века, когда ценилась полнота самоотдачи — неважно чему или кому, представляются лишь крайней степенью абстрагирования от христианского понимания греха и добродетели. Отношения Лизы и Эраста неизменно воспринимались авторами учебников по истории российской словесности как "чистая любовь", хотя чистота любви пары, венчанной дубами и аркадской природой, в православном понимании выглядит более чем сомнительной. Карамзин — автор "Бедной Лизы" видит природное чувство изящным, красивым.

А то, что делает жизнь красивее в представлении автора, имеет для него абсолютную ценность. Оно как будто даже способно изменить реальность, более того — заменить ее, создать новую действительность. Мир оказывается живым, прекрасным только тогда, когда чувство торжествует. Признаком новой действительности становится пейзаж: когда один из героев изменяет чувству, пейзаж или исчезает, или приобретает враждебный оттенок. "Эраст и Лиза... виделись ... под тению столетних дубов, осеняющих глубокий чистый пруд, еще в древние времена ископанный..."; "Ее погребли близ пруда, под мрачным дубом... Тут часто сижу в задумчивости, опершись на вместилище Лизиного праха; в глазах моих струится пруд; надо мною шумят листья". Эпитеты пропали — из жизни ушла мечта, оставив эту жизнь неполной, скупой. Чувство исчезло — "хижина опустела", "в ней воет ветер".

Возведенное в религиозную степень, чувство "заполнило пропасть, от которой веяло леденящим холодом смерти", по выражению Якоби. Интерес Карамзина к проблеме соотношения действительности и мечты отразился не только в художественных произведениях. Однажды он написал следующее: "По словам Руссо, только то прекрасно, чего нет в действительности. Так что же — если это прекрасное, подобно легкой тени, вечно от нас убегает, овладеем им, хотя бы в воображении". Однако жизнь в иллюзорной, выдуманной действительности — это выбор мира, где нет Бога, так как Бог — Абсолютная Реальность; это дорога в никуда, "прелесть", то есть обман.

Христианский взгляд на некоторые явления сентиментализма обнаруживает, что путь "освобождения чувства на... чисто светских, общечеловеческих началах" в духовном отношении — несомненный путь в тупик.

Ксения АЛЕКСАНДРОВА