Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

Рецензия

litra.jpgСправочные издания. Их стоит читать не только для того, чтобы нахвататься общих сведений. Иногда, читая о знакомом, вдруг чувствуешь, что в тебе самом открывается новое видение предмета, далекое от словарной статьи. Могло ли оно "прорезаться", если б нельзя было оттолкнуться от привычного толкования? Откроем толстый 9-й том "Литературной энциклопедии" 1935 г. или не менее толстый 6-й "Краткой литературной энциклопедии" 1971 г. на статье "Рецензия", и мы узнаем немало полезных сведений: что сам термин произошел от латинского "гее-censio" (обследование, рассмотрение), что рецензия возникла на стыке библиографии и критики, что состоит она из трех частей: во-первых — "библиографического обозначения" книги (то, что часто называют "выходными данными"), во-вторых — изложения содержания (фабула, идея, тема, образы, композиция, стиль, язык, быть может, место книги в ряду других произведений автора или ее роль и место в литературном процессе) и в-третьих — критической оценки. Об этой самой "оценке" энциклопедии говорят с особой охотой: именно оценка и делает рецензию жанром литературной критики.

Но правила правилами, а сам жанр оказывается куда более живым и непредсказуемым, нежели предстает в суховатых словарных описаниях. Чего только стоит одна из кратчайших и удивительнейших рецензий, выпорхнувшая некогда из-под пера Гоголя! "Библиографическое обозначение" книги налицо: "Убийственная встреча, повесть Я.А. СПб. 1836 г., в тип. Артил. департ. Воен.

Мин. в 8, 113 стр.". А вот остальное... Можно ли назвать это "изложением содержания", или "критической оценкой", или и тем и другим вместе? "Эта книжечка вышла, стало быть, где-нибудь сидит же на белом сеете и читатель ее». Странная, почти маниловская словесная "завитушка": мечтательная, причудливая, без строгих выводов и столь краткая, столь "неправильная", что поставит в тупик любого филолога, составляющего ответ на вопрос вопрос "Что такое рецензия?" хотя диковинным своим полувосклицанием Гоголь, конечно же, как нельзя точно выразил диковинность самой книжки. "Живые" рецензии. Они частенько пишутся как бы и не по законам жанра.

Кто не слышал, сколько терзаний у Некрасова, только-только начинавшего, вызвал суровый отзыв Белинского о его первой книге "Мечты и звуки" Н.Н."? По этой заметочке стоит пробежать глазами, чтобы изумиться: да неужели это и вправду рецензия? Никакого тебе "изложения содержания". Перед нами — одностраничный трактат на тему "Что такое плохая поэзия". О самом "Н.Н." — лишь последняя строчка. Но после этого коротенького "трактата" трудно было бы найти более жесткое заключение: "...Посредственность в стихах нестерпима. Вот мысли, на которые навели нас "Мечты и звуки" Н.Н." Хорошая рецензия — это всегда хорошая проза.

А перелистывая самые замечательные образцы этого творчества, убеждаешься, что при всей ясности лучших произведений в этом жанре, насколько сам он все-таки изящен и замысловат, странен и разнообразен. Рецензия может быть совсем малюсенькой — как две строчки Гоголя или отклик Пушкина на комедию Загоскина "Недовольные" в 13 строк, а может превратиться вдруг в проблемную статью, вроде блоковского отклика на книгу "Пламень" Пимена Карпова, уже полного дурных предчувствий о будущем: "...были в России "кровь, топор и красный петух", а теперь стала "книга"; а потом опять будет кровь, топор, красный петух". Содержание рецензии — его тоже не так просто описать. Оно может стать портретом книги, ее творца, портретом литературного направления или портретом самого рецензента. То это краткий пересказ, почти аннотация, а то — совершенно самостоятельное произведение: рецензия-набросок, рецензия-монография, рецензия-эссе. И даже — стихотворение в прозе, как ранняя рецензия Блока на "Вторую симфонию" Андрея Белого: "Все это снилось мне когда-то.

Лучше: грезилось мне на неверной вспыхивающей черте, которая делит краткий сон отдохновений и вечный сон жизни..." Целиком весь отклик — чуть меньше странички. И вряд ли возможно было сказать иначе и столь точно выразить все странное сплетение тех неясных, почти невыразимых, но сильных, "затягивающих" чувств, которое испытывало от прозы Белого молодое поколение русских символистов и близких им по духу людей. Но Блок — это век XX, век расцвета жанра. В XIX — еще выдерживался "ритуал": "Стихотворения г. Вл.Соловьева не только хороши, но и интересны. Они открывают нам дорогу и к некоторому совершенно исключительному душевному складу и потому психологически любопытны..." Или: "Стихотворения г. Мережковского, производят впечатление очень удачных художественных "имитаций" или, вернее, хороших переводов каких-то неизвестных нам поэтических произведений..." Это писал один из замечательнейших мастеров жанра, друг Василия Розанова, ныне почти забытый Федор Шперк. Стиль — суховат, точность оценок по тем временам редкая, неожиданные по оригинальности и "изгибам ума" выводы.

Но в самом начале — неизменно — несколько церемонных вступительных оборотов. В XX веке рецензия совсем уже не похожа на "приложение" к библиографии. Достаточно прочитать подряд несколько рецензий "зрелого" и "позднего" Блока, чтобы услышать особый, трагический тон, чтобы ощутить чувство ответственности за каждое произнесенное слово. Рецензия становится полноценным произведением. Рецензии одного автора, собранные вместе, вдруг становятся единым целым. Знаменитые "Письма о русской поэзии" Николая Гумилева: даже отклики на забытые ныне книги — живы, вся книга — попытка проникнуть в тайны поэзии, попытка, за которой — как заметил по выходе "Писем" Константин Мочульский — "благоговение перед божественным словом" и "бережное, религиозное отношение к стиху..." Стоит ли удивляться, что один из последних великих русских лириков, Георгий Иванов, сказал о "Письмах" Гумилева: "Русские поэты и русские критики еще долго будут учиться по этим разрозненным письмам своему трудному "святому ремеслу". Опыт Блока, опыт Гумилева сказался в 20-е годы: в России — в рецензиях Мандельштама, за границей - в откликах Георгия Адамовича, Георгия Иванова, Константина Мочульского - тех, чье мнение обрело особую цену в блистательном русском Париже.

Их подход к каждой книге почти непредсказуем. Как можно рассказать о сборнике начинающего поэта, которому далеко еще до настоящей поэзии, хотя чувствуются в его стихах и малые крупицы настоящего творчества? И Мочульский рисует образ автора, Евгения Шкляра (так и не ставшего настоящим поэтом): "Тихий юноша бродит по литовским полям, среди "поросших травою дорогих и великих могил"; он задумчив и мечтателен, кроток и чуть застенчив -мягкая романтическая душа — такая несовременная. Его стихи шелестят негромко, нужно прислушаться. Звук чистый, но слабый — будто далекие отклики. И голос знакомый. Лермонтов?

Блок? Плавно скользят строки; ни остановки, ни резкого толчка. Слова, крещенные великими мастерами: узнаешь без удивления; хотя все и добросовестно, а не радуешься. И образы тоже — благородные, а почему-то не тешат... Что можно сказать о другом начинающем, который почти безупречен в технике стиха, но чрезмерно "традиционен" в направлении своего творчества (впоследствии — знаменитый Владимир Набоков, а пока — малоизвестный В. Сирин, автор сборника "Гроздь")?

Оценка резкая, но поразительно точная, которую не сможет не оценить самый ревностный поклонник Набокова-поэта: У стихов Сирина большое прошлое и никакого будущего". И как пронзительно точен был и Георгий Иванов в страшной, невыносимо злой своей рецензии на романы того же Набокова: ...секрет того, что главным образом пленило в Сирине некоторых критиков, объясняется просто: "Так по-русски еще не писали". Совершенно верно, - но по-французски и по-немецки так пишут почти все..." И пусть отзыв в главном, в оценке, несправедлив. Но читая подряд какое-нибудь серое славословие одного рецензента и придирчивое, умное слово другого — ощущаешь, насколько отрицательная рецензия умеющего слышать критика ценнее, чем бравурно и фальшиво исполненный "туш" тугоухого "ценителя". Настоящий рецензент не сразу хватается за перо. Сначала вслушивается, вглядывается, вчитывается.

К любой книге подходит как к живому существу или — если вспомнить пушкинские пометки на полях "Опытов в стихах и прозе" Батюшкова — как к посланию друга, которому можно высказать и коротко и веско то, с чего начинается всякая рецензия: "Дурно", "Прекрасно", "Сильные стихи", "Какая дрянь!" Рецензия - это и есть послание человека, прочитавшего книгу, возможному ее читателю. И главная задача — познакомить: назвать имя, описать внешность (т.е. дать "выходные данные") и после что-то рассказать — как о хорошем знакомом или как о случайном встречном. А читатель возьмет одно описание, возьмет другое... И частенько выходит, как в "Годунове": кто он, Гришка Отрепьев? - Юдин скажет: "А лет ему, вору Гришке, от роду — за 50. А росту он среднего, лоб имеет плешивый, бороду седую, брюхо толстое..." Другой же вымолвит: "А лет ему от роду... 20.

А ростом он мал, грудь широкая, одна рука короче другой, глаза голубые, волоса рыжие, на щеке бородавка, на лбу другая..." И сличает потом историк литературы эти отзывы — и сколько неожиданных, невероятных "нюансов" находит при этом занятии. Несколько рецензий на одну книгу. Иногда это комната смеха: одно и то же отражение скользит по разной кривизны зеркалам. А иногда — и "зеркала" точные, и в оценке согласие: "очень хорошо!" — а рецензии разнятся: каждая замечательная и каждая неповторимая. Ив.Бунин. Избранные стихи.

Париж, 1929. Пишет отклик Владислав Ходасевич — и в рецензии оживает история русской литературы XX века: символисты — и их антипод Бунин, пейзаж первых наполнен душевными изломами авторского "я" — пейзаж второго подчеркнуто созерцателен, но не холоден — целомудрен, и за этим целомудрием — отвращение к дешевым трюкам, к педали, ко всякому "чересчур". Пишет отклик мыслитель Федор Сте-пун — и рецензия полнится философией: и здесь есть о бунинской строгости, бунинской нелюбви к педали — но иначе это увидено: точность детали (другая сторона писательского целомудрия) — от исторической памяти, от "религиозного восприятия трагедии жизни и мира", и сама эта точность выражена четкой, поражающей воображение формулой: у Бунина "напряженное чувство жизни" — и отсюда "зоркость его глаз — их у него две пары: орлиные на день, совиные на ночь . Пишет отклик Набоков — и рецензию пронизывает чувство наслаждения настоящей поэзией. И здесь — о редком даре живого- чувства истории, живого чувства других культур, о точности глаза — но иными словами, в иной оптике: Необыкновенное его зрение примечает грань тени на освещенной луной улице, особую густоту синевы сквозь листву, пятна солнца, скользящие кружевом по спинам лошадей, — и уловляя световую гармонию в природе, поэт преображает ее в гармонию звуковую, как бы сохраняя тот же порядок, соблюдая ту же череду". Набоков сказал о том же, о чем говорили Ходасевич и Степун, — что "тоска больших поэтов — счастливая тоска , что "ветром счастья веет от стихов Бунина". О том же — и все-таки иначе: с тем набоковским сиянием каждой фразы, которой не было ни у многознающего Ходасевича, ни у проницательного Степуна.

Рецензия Набокова-Сирина, пером которого' водил вкус — и в первую очередь вкус, отличалась и тем, что только она и могла иметь продолжение. Когда в журнале "Воля России" появится статья Алексея Эйснера, прочитавшего ту же книжку Бунина и оставшегося в недоумении: за что же Бунина хвалят рецензенты? — Набоков напишет рецензию и на эту статью, рецензию насмешливую,- злую и — великолепную. И Бунин предстает перед нами вновь, но уже в двух изображениях — и сам по себе, как редкий, замечательный поэт, и в ущербном зеркале Эйснера. В рецензии Набокова второе, карикатурное, изображение говорит не о поэте — о критике, показав читателю в полный микроскопический рост его горестную, неказистую фигурку. Справочники, словари, энциклопедии. Вещь замечательная.

Ведь как без их "директив" можно было понять, что хорошая рецензия — это не просто "описание" плюс "оценка". Что настоящая рецензия — это вкус, это чутье, это видение мира и умение подчинить себе непокорное слово, умение запечатлеть почти неуловимые оттенки книги — неважно, хорошей или плохой. Что это, наконец, дар пророчества. Увидеть в книге молодого автора то, что он обещает в будущем, дать формулу его творчества — не теперешнего, быть может, полного всяческих недостатков, но того, на которое автор этот способен. Каждый ли может выразить это в небольшой рецензии?

А ведь некогда, в отклике на одну из книг Георгия Иванова, Блок указал в самую сердцевину творчества разбираемого стихотворца: "...зрелище человека, зарезанного цивилизацией без крови". И формула эта действительно воплотилась в позднем творчестве Георгия Иванова, уже не стихотворца, уже — Поэта. Да и как было ей не воплотиться, если еще молодой Иванов сам обнаружил в Блоке "провидение вкуса" — ту черту, которая нужна не только подлинному поэту, но и всякому рецензенту.

Сергей ФЕДЯКИН