Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

Георгий Иванов

ivanov.jpgЗнаменитые стихи Мандельштама:

Но я боюсь, что раньше всех умрет

Тот, у кого тревожно-красный рот

И на глаза спадающая челка, —

о Георгии Иванове. Мандельштам ошибся. Его друг умер позже. За границей. Мандельштам — раньше. В лагере. Известна точная дата "вступления в литературу" Георгия Иванова — осенний день 1910 года.

В тот день шестнадцатилетний юноша прочел газетное объявление, где-то между объявлениями о сдаче квартиры и продаже велосипеда, о том, что редакции нужны рассказы. Он рассказ принес — его напечатали. Блок, к которому явился юный рассказчик и поэт, позвал приходить еще. В записных книжках Блока осталось: "разговоры о любви и смерти". О таких вещах говорят не с каждым — стало быть, с этим мальчиком можно было говорить. Поздняя стихотворная строчка Георгия Иванова: "Письмо в конверте с красною подкладкой" — о письмах именно Блока. Старший открывал младшему: "Чтобы стать поэтом, надо как можно сильнее раскачнуться на качелях жизни".

В другом месте: "Жизнь приобретает цену только тогда, если вы полюбите кого-нибудь больше своей жизни". Спустя двадцать с лишним лет Георгий Иванов отзовется на это в своей прозе "Распад атома": "Полюбить кого-нибудь больше себя, а потом увидеть дыру одиночества, черную ледяную дыру". Уже была эмиграция, уже было ледяное внутреннее одиночество, уже был тот потерянный человек, что шел по чужому городу, бормоча: "Пушкинская Россия, зачем ты нас обманула? Пушкинская Россия, зачем ты нас предала?" Его называли баловнем судьбы. Считалось, что он в совершенстве владеет стихотворной «формой, а вот содержание ускользает, стихи объявлялись бессодержательными постольку, поскольку жизнь его казалась лишенной страданий — пиши поэзии. Тем более ироничность создавала барьер, через который трудно было подступиться. "Он высокий и тонкий, матово-бледный, с удивительно красивым ртом и очень белыми зубами.

Под черными резко очерченными бровями живые, насмешливые глаза.. Я знаю от Гумилева, что он самый насмешливый человек литературного Петербурга. И вместе с Лозинским самый остроумный. Его прозвали "общественное мнение". Так свидетельствовала хорошенькая Ирина Одоевцева, "маленькая поэтесса с огромным бантом", по ее собственному определению. Гумилев сказал ей: "Он губит репутации одним своим метким замечанием, пристающим раз и навсегда, как ярлык", — и посоветовал понравиться ему.

Одоевцева исполнила совет. И в результате стала женой Георгия Иванова. Забавная подробность: он шепелявил, она картавила. Они прожили вместе 37 лет — до дня его смерти. Один поэт горевал, что не дворянского, а мужицкого происхождения, что вот у Иванова есть дворянский герб, а у него нет. Иванов тут же обронил: "Хочешь, я тебя усыновлю?" Боязнь его острого языка способствовала тому, что мемуарная проза — "Петербургские зимы" и "Китайские тени" — была совсем не понята и не принята.

Последовали обиды, ссоры. Ахматова, к примеру, не желала и слышать его имя. Что ж он написал? В частности о ней? Пять часов утра.

Кафе "Бродячая собака", где собирается художественный Петербург. "Она — всероссийская знаменитость. Ее слава все растет. Папироса дымится в тонкой руке. Плечи, укутанные в шаль, вздрагивают от кашля. Усталая улыбка: — Зто не простуда, это чахотка"... А вот о встрече ночью на мосту: думал, что чекист, оказалось — Блок. Блок спросил: "Пшено получили?" — "Десять фунтов" — "Это хорошо.

Если круто сварить и с сахаром..." "Одаренный волшебным даром, добрый, великодушный, предельно честный с жизнью, с людьми и с самим собой, Блок родился с "ободранной кожей"... О Гумилеве — через разговор с футуристом и кокаинистом Сергеем Бобровым, близким к ЧК, как тот, "дергаясь своей скверной мордочкой эстета-преступника, сказал, между прочим, небрежно, точно о забавном пустяке: — Да... Этот ваш Гумилев... Нам, большевикам, это смешно. Но, знаете, шикарно умер. Я слышал из первых рук.

Улыбался, докурил папиросу..." О Мандельштаме: "Такого беспримесного проявления всего существа поэзии, как в этом человеке (во всем, во всем, даже в клетчатых штанах), я еще не видал в жизни". Так жили и умирали поэты. Разве есть в этих описаниях хоть что-то оскорбительное? Разве не пропитано каждое слово тонким пониманием, болью и любовью? Воспоминания чаще всего пишут об умерших.

Он написал о живых. А живые смотрят на все по-разному. Особенно когда касается лично их. Он тонок. Но и они тонки. И несовпадения — оценок, видения фактов, самих фактов — их ранят. Репутация автора как насмешника тоже, должно быть, сыграла не последнюю роль.

Закрытый человек, он, возможно, насмешкой отгораживался от мира, скрывая свои душевные раны. Самая глубокая из них, оставившая несмываемый след, — самоубийство отца, которого мальчиком любил до беспамятства. Его красавица мать, будучи первой дамой при дворе болгарского короля Александра, где служил муж, привыкла к роскоши, балам, драгоценностям. После падения короля семья переселилась в Россию, где сильно обеднела. Снова их сделала богатыми смерть сестры мужа, княгини Багратион-Мухранской, завещавшей все огромное состояние любимому брату. Было куплено имение близ Литвы, о котором говорили, что это чистая Италия. Там у Юрочки (так звали в детстве Георгия Иванова) было свое потешное войско из дворовых мальчишек и свой флот — большой игрушечный крейсер на пруду. "Я родился и играл ребенком на ковре, где портрет моей прабабушки — "голубой" Левицкий висел между двух саженных ваз императорского фарфора, расписанного мотивами из Отплытия на о. Цетеру", — писал он. "Отплытие на остров Цетеру" - озаглавит он одну из десяти книг стихов: ее также упрекнут в отрыве от жизни.

В доме имелась запретная для него комната с зеркалами, в которую он вошел однажды и... пропал в зеркальном блеске. Сколько минуло времени, он не знал. Очнувшись, горько заплакал. И отчего-то понял, что не должен никому этого рассказывать. Может быть, он побывал в четвертом измерении? А потом случился пожар.

Все великолепие сгорело. Мать плохо переносила вновь напавшую нищету, мучилась и мучила других. У отца сделался паралич. Юрочка молился, чтобы выздоровел. И отец как будто выздоровел. Но как-то раз сказал, что уезжает.

И уехал один, несмотря на рыдания Юрочки и просьбы взять с собой. На следующий день принесли телеграмму о скоропостижной кончине. Отец симулировал несчастный случай — тогда семья могла получить страховку. На самом деле он выбросился на ходу из поезда. Юрочка всю ночь провел у открытого окна, дыша морозным воздухом, глядя на небо и желая одного: умереть, чтобы встретиться с отцом где-то там, среди звезд.

Он очнулся через много дней — воспаление легких стало отпускать. Его отдали в кадетский корпус, где он занимался кое-как, не умея заучивать стихов, впрочем, поэзию любил с самого начала и писал хорошие сочинения. Как-то им задали выучить наизусть "Выхожу один я на дорогу" Лермонтова. Юра проснулся оттого, что увидел ясно перед собой и эту дорогу, и блестевшие звезды, и одинокого путника. Какой-то голос над ухом читал ему стихи. С изумлением он догадался, что это его голос. С той ночи в нем открылся дар.

Когда годы спустя некоей шведке, не знавшей русского языка, прочли стихи многих поэтов, она выбрала — по звучанию — только двух: Лермонтова и его, Георгия Иванова. Он ничему в поэзии не учился. Стихи падали легко, как с неба. Зинаида Гиппиус считала его "идеалом поэта — поэтом в химически чистом виде". Ирина Одоевцева вспоминала: "В нем было что-то совсем особенное, не поддающееся определению, почти таинственное...

Мне он часто казался не только странным, но даже загадочным, и я, несмотря на всю нашу душевную и умственную близость, становилась в тупик, не в состоянии понять его, до того он был сложен и многогранен". Неудачи, перемежаясь с удачами, преследовали и дальше. Уже расстреляли Гумилева, умер Блок. Вместе с Мандельштамом они были наиболее близкими Георгию Иванову людьми. Прощаясь с Мандельштамом перед эмиграцией, Георгий Иванов говорил: "Полно, Осип... Скоро все кончится, все переменится.

Я вернусь..." "Ты никогда не вернешься", — отвечал Мандельштам, на этот раз пророчески. За границей, во Франции, они жили на помощь отца Ирины Одоевцевой, владельца доходного дома в Риге. Наследство, оставленное им, дало возможность приобрести квартиру в роскошном районе рядом с Булонским лесом, купить золото и даже обзавестись лакеем. Когда началась вторая мировая война, они перебрались из Парижа в Биарриц. Кончилось тем, что дом в Биаррице разбомбили, золото украли, от приличных отелей пришлось отказаться, переехать в комнату в дешевой гостинице, окно которой выходило в темный двор-колодец, а затем и вовсе устроиться в старческом доме в Иере на юге Франции. Теперь никто не мог бы упрекнуть его в гладкой жизни и отсутствии страданий.

Дело, конечно, не только и не столько во внешнем благополучии или неблагополучии. Внутренняя драма поэта, не раскладываемая по полочкам, просвечивает сквозь все, им написанное.

Россия счастье. Россия свет.

А, может быть, России вовсе нет.

И над Невой закат не догорал,

И Пушкин на снегу не умирал.

И нет ни Петербурга, ни Кремля —

Одни снега, снега, поля, поля...

Снега, снега, снега...

А ночь долга,

И не растают никогда снега.

Снега, снега, снега...

А ночь темна

И никогда не кончится она.

Россия истина.

Россия прах.

А, может быть, Россия — только страх.

Его называли первым поэтом эмиграции. Знакомый американский профессор сообщил им, что Америка собирается представить Георгия Иванова на Нобелевскую премию — если будет благоприятная политическая конъюнктура. Конъюнктура оказалась неблагоприятной — на премию был выдвинут и получил ее француз Мартэн Дю Гар. Это о себе Георгий Иванов сказал: "Я хочу самых простых, самых обыкновенных вещей.

Я хочу заплакать, я хочу утешиться". И еще: "Я опять возвращаюсь к мысли, что я человек, расположенный быть счастливым. Я хотел самой обыкновенной вещи — любви". Он умер на больничной койке, чего всегда боялся. Остался ошеломляющий "Посмертный дневник" — цикл стихов, посвященных женщине и родине, прекрасных, классичных стихов, в которых закрытый поэт открывается, как открывается человек в последней исповеди. Поговори со мной еще немного, Не засыпай до утренней зари. Уже кончается моя дорога, О, говори со мною, говори!

Пускай прелестных звуков столкновенье.

Картавый, легкий голос твой

Преобразят стихотворенье,

Последнее, написанное мной.

Ольга КУЧКИМА