Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

Главная Статьи Новости О путях и тупиках

О путях и тупиках

Multithumb found errors on this page:

There was a problem loading image http://img359.imageshack.us/img359/3844/resim18wq4.jpg

resim18wq4.jpgКаждый человек в своем духовном становлении проходит определенный путь, проделывает определенную духовную работу.
Писатель же отличается лишь тем, что ему дано оставлять материальные следы этой работы. И внимательно идя по этим следам, можно прийти туда же, куда шел и Автор. Пишущего эти строки к православной христианской вере привел не кто иной, как Александр Сергеевич Пушкин. В свое время я задался целью — выявить, что же есть общего во всех художниках, называемых "великими", что именно делает их таковыми. Начал я с Пушкина да, собственно, им и кончил. И хотя я принципиально акцентировал внимание на тех произведениях, где не говорится прямо ни о Боге, ни о вере, но результатом пятилетних раздумий о творчестве Пушкина стало мое воцерковление. А также — получилась небольшая книга "Размышления на пути к вере" (журнал "Московский вестник', 1992, № 2,3,4), где я постарался и другим показать, куда ведут следы, оставленные Пушкиным.
Но путь есть путь. И иногда случается так, что поэт пытается проверить один из вариантов пути, а в результате и ему самому, и его читателям становится совершенно ясно, что сюда идти не стоит, потому что дальше пути просто-напросто нет, и надо вернуться назад. В этом смысле очень показательно стихотворение Пушкина "Пророк '.
Уже само слово "пророк" относится к таким понятиям, которые живут лишь в строго определенной, четко сложившейся системе понятий и, будучи произвольно выдернуты из этой системы, напоминают рыбу, выброшенную из воды. И когда, например, у Достоевского старец Зосима рассуждает о смысле монашества или Шатов спорит о "русском боге", — мы вправе, независимо от художественной логики образа, проанализировать справедливость этих воззрений, опираясь на теоретиков и практиков монашества, а также на суждения тех богословов, у которых богословие неотделимо от жизни.
Так и при слове "пророк" в памяти неизбежно встает целый ряд исторических личностей, ИМенуемЫХ ЭТИ слоном. Вспоми нается все то общее, что объединяет их в одну категорию, — неизбежен вопрос: а вмещается ли сюда "пророк" пушкинский ?.. Сам же он так начинает попествопать о споем духошюм опыте:

Духовной жаждою томим,
В пустым мрачной я влачился...


Вспоминается, что книги библейских пророков обычно не начинаются с описания своего пред-состояния; никто из них не считал важным сообщать — томился ли он и влачился ли; эти книги начинаются лишь с момента, когда через человека начинает звучать слово Божие: "И сказал Илия Фесвитя-нин... И было к нему слово Господне... (3 Цар. 18, 1—2); "Видение Исайи, сына Амосова, которое он видел о Иудее и Иерусалиме...: Слушайте, небеса, и внимай, земля; потому что Господь говорит..." (Ис. 1,1). "Слово Иеремии, сына Хелкиина, ... к которому было слово Господне..." (Иер. 1,1). "И было слово Господне ко мне: иди и возгласи в уши дщери Иерусалима.." (Иер. 2,1).

А словосочетания "духовная жажда" мы вообще не найдем в Библии. Это — новейшее понятие. Оно, точно так же, как и понятие "духовность", родилось уже в сильно секуляризованном, отпадшем от Бога обществе. У человека, лишенного Бога, живет естественная жажда — заполнить образовавшуюся пустоту, и его притягивает все таинственное, высокое, преодолевающее обыденность и уводящее в ' запредельность". Но, как показывает практика, устремляться в запредельное, не имея четкого понятия о добре и зле, о Боге и о пределах человеческих возможностей, о добрых ангелах и падших духах, это — прямой путь к заблуждению и погибели. Единственный спасительный ответ на духовную жажду — это научение тому, что человечеству уже открыто о Боге и что хранится в Священных книгах. А если человек не способен услышать этот прямой и конкретный ответ, он неизбежно попадет в ловушку со своей "духовной жаждой". Сатана, как известно, может принимать вид светлого ангела, чтобы обольщать людей. И вот герою Пушкина и является некий "серафим". Христианство имеет огромный опыт различения духов, и с этой точки зрения данный "серафим" — довольно сомнительного свойства. Потому что нигде в Священной истории мы не найдем ничего подобного описанной Пушкиным трансплантации чувств: ни рассечения груди, ни замены сердца, ни вырывания языка никто из действительных пророков не претерпевал. А также дара такого не получал: ведь пушкинский герой ни много ни мало обрел абсолютное ясновидение:

И внял я неба содроганье.
И горних ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.


Это совсем не похоже на рождение Божьего пророка; это скорее какое-то оккультное посвящение; это — органическое перерождение, лишение свободы воли. Теперь он — "как труп", пока к нему не воззвал некий "глас" (поостережемся называть его "гласом Бога"!). И этот "глас" раз и навсегда исполнил его своей волей и направил совершать очень красиво звучащее, но очень неконкретное действие:
Глаголом жги сердца людей\
Но когда Бог призывает человека на пророческое служение, Он, во-первых, не лишает его свободы и индивидуальности. Бог взаимодействует с ним. Так, явившись Моисею в пламени горящего и не сгорающего куста, Он говорит: ' Выведи из Египта народ Мой". А Моисею было уже восемьдесят лет, он не собирался заниматься "большой политикой", разводил овец, жил своим домом у своего тестя, куда убежал после неудачных самовольных попыток общественного служения. И он отвечает Господу: кто я, чтобы мне сделать это? Да мне не поверят, да я косноязычен, и так далее. Но Господь ободрил его, и всегда с этих пор был с ним; и Моисей выполнил свое великое, казавшееся невозможным, дело: поднял с места и вывел из рабства строптивый и жестоковыйный народ. Казалось бы, сколько здесь нужно личной энергии, а он при этом был "кротчайший из всех людей" (Исход). И везде человек остается конкретным человеком, с присущими ему особенностями и слабостями — говорит ли он, как Исайя: "Вот я, меня пошли" (Ис. 6,8); говорит ли он, как Иеремия: "О, Господи Боже! я не умею говорить, ибо я еще молод!" (Иер. 1,6); пытается ли он убежать, как Иона (Ион.), или говорить противоположное, как Валаам (Чис. 22—24).
Единственное, на что мог бы сослаться Пушкин, — это на явление пророку Исайе, который увидел Господа во славе, "сидящего на престоле высоком и превознесенном , и он воскликнул: "Горе мне! погиб я! ибо я человек с нечистыми устами, и живу среди народа также с нечистыми устами, — и глаза мои видели Царя, Господа Саваофа". Но и тут — вовсе не в ответ на духовную жажду, а в ответ на смиренное осознание Божией святости и сноси нечистоты, и ответ на покаяние  в этой своей нечистоте.
Интересно, что и для Лермонтова сущность пророческого дара — лишь в способности видеть сокрытое от других:

С тех пор как вечный судия
Мне дал всеведенъе пророка,
В очах людей читаю я
Страницы злобы и порока.


И у него тоже задача пророка выглядит хотя и очень возвышенно, но крайне общо и неопределенно:

Провозглашать я стал любви
И правды чистые ученья.


Но Лермонтов идет дальше Пушкина. В его понимании избранник Божий должен обладать не только ведением жизни всей твари, но и полной властью над нею:

Завет предвечного храня,
Мне тварь покорна вся земная;
И звезды слушают меня,
Лучами радостно играя.


Конечно, истинному пророку и ворон может по велению Божию принести пищу (3 Цар. 17,4); но если уж у него и отверзаются глаза на мир и на то, что в мире, то лишь как острое осознание всего мира как прекрасного творения Божия: "Он сотворил землю силою Своею, утвердил вселенную мудростию Своею, и разумом Своим распростер небеса. По гласу Его шумят воды на небесах, и Он возводит облака от краев земли, творит молнии среди дождя и изводит ветер из хранилищ Своих" (Иер. 10,12—13).
И посылает Господь пророка Своего не просто "глаголом жечь сердца людей", и не на все четыре стороны, "обходить моря и земли", но — всегда к конкретному человеку или к конкретному народу, обличить в конкретных грехах, совершить конкретное дело Своего промысла о мире. Бог повелевает: "Укажи дому Израилеву на грехи его" (Ис. 58,1), и — как на самый первый, на самый страшный грех: "Вол знает владетеля своего, и осел — ясли господина своего; а Израиль не знает Меня, народ Мой не разумеет" (Ис. 1,3). "И аист под небом знает свои определенные времена, и горлица, и ласточка, и журавль наблюдает время, когда им прилететь; а народ Мой не знает определения Господня" (Иер. 8,7). А от этого самого первого греха происходят и все остальные: "Горе тем, которые зло называют добром, тьму почитают светом, и свет — тьмою, горькое почитают сладким, и сладкое — горьким! Горе тем, которые мудры в своих глазах и разумны пред самими собою! Горе тем, которые храбры пить вино и сильны приготовлять крепкий напиток! которые за подарки оправдывают виновного и правых лишают законного" (Ис. 5,20—23). "Горе тому, кто строит дом свой неправдою, и горницы свои — беззаконием, кто заставляет ближнего своего работать даром и не отдает ему платы его" (Иер. 22,13). "Это — откормленные кони: каждый из них ржет на жену другого" (Иер. 5,8). "Стыдятся ли они, делая мерзости? Нет, нисколько не стыдятся и не краснеют" (Иер. 6,15).
И поскольку пророки обличали конкретные грехи конкретных людей, они сполна испытали их ненависть. Лермонтов тоже отмечает плачевный исход такого служения. Но он лишь констатирует его и ставит точку:

В меня все ближние мои
Бросали бешено каменья.


А истинные пророки, хотя порой и доходили до отчаяния, но не любовались этим отчаянием, не ставили точку, но снова и снова припадали к Тому, Кто их послал, и получали от Него новые силы для своего служения. Так и Моисей взывал к Богу: "Для чего Ты мучишь раба Твоего? И почему я не нашел милости пред очами Твоими, что Ты наложил на меня бремя всего народа сего? Разве я носил во чреве весь народ сей, и разве я родил его, что Ты говоришь мне: неси его на руках твоих, как нянька носит ребенка?" Так и пророку Илие, который молитвой мог и затворять, и отверзать небо, мог и огонь с неба низводить, — и ему пришлось бежать и скрываться от нечестивых. И он в отчаянии жаловался: "Возревновал я о Господе Боге Саваофе, ибо сыны Израилевы оставили завет Твой, разрушили жертвенники Твои и пророков Твоих убили мечом; остался я одни, но и моей души ищуг, чтобы ОТНЯТЬ ее" (3 Цар. 19,14).

И несомненно, если бы величайший из пророков, Иоанн Креститель, с выражением продекламировал бы пред царем Иродом:

И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей,


то он вполне заслужил бы снисходительные аплодисменты и что-нибудь вроде: "Эта штука посильнее "Фауста" Гете". Но Иоанн по воле Божией обличал царя в незаконном браке: "Не должно тебе иметь жену брата твоего" (Мк. 6,18), и поэтому заслужил тюрьму и смерть.
Итак, трудно допустить, что в своем "Пророке Пушкин описал действительное перерождение, которое он будто бы пережил в то время. Потому что, повторяю, это, по существу, описание оккультного посвящения, в котором человек лишается свободы. А Пушкин как раз всю жизнь сохранял удивительную независимость личности, удивительную трезвенность ума. В "Пророке' в какой-то мере отразилось переживание поэтом своей причастности к таинственной стихии творчества, и на этом фоне он попытался осмыслить психологию ветхозаветного пророка и вжиться в нее. Больше таких попыток Пушкин не предпринимал.
Но как же все-таки завершился путь его духовных исканий?
Как свидетельствуют одни из последних написанных им строк, он ясно знал, что у него есть некая "муза", но столь же ясно знал, что есть Бог, и что Бог и "муза" — далеко не одно и то же. Да, он живо чувствовал могучую власть над собой этой "музы", но своим трезвенным умом он знал, что превыше всего в мире — Бог. И он смиренно просил эту "музу", без которой пока не мыслил своей жизни:
Веленью Божию, о муза,
будь послушна...
Ну а тот самый последний этап духовного пути, который Пушкин прошел в последние дни своей жизни, в дни своих предсмертных страданий, уже не нашел отражения в его творчестве. О нем могли иметь представление только те, кто был тогда у одра поэта, и, конечно же, тот священник, который принимал его последнюю исповедь.

Священник Вячеслав РЕЗНИКОВ

 
Покупка кофеварок и кофемашин, недорогие кофемашины Jura в магазине EvaDia.