Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

САМИЗДАТ

Про "самиздат" сочинено очень много, есть энциклопедии, в которых ему отведены специальные статьи. Вот, например, словарь по русской литературе В. Казака, раскроем книгу на соответствующей странице: "Распространение литературных произведений, не разрешенных цензурой, зарождается в России не позднее конца 18 века, когда ходило в списках радищевское "Путешествие из Петербурга в Москву". Так написано. А что произошло в действительности? Обратимся к далекому прошлому, когда и слова "самиздат" не существовало. Слова не было, а явление было.
На издание "Путешествия" Управой благочиния выдано разрешение, скрепленное подписью петербургского обер-полицмейстера. Книга напечатана в домашней типографии Радищева, и даже часть тиража отослана в продажу. Лишь после этого начинается известная по учебникам история. Книга не пришлась по вкусу власть имущим, автор в ужасе уничтожил оставшиеся экземпляры. Но оставались уже проданные книги, оставались книги, подаренные автором. Считанные экземпляры, однако их хватило. Стали появляться рукописные копии. Так что история литературы — одно, а действительность — нечто иное. И не только в цензурном запрете либо разрешении дело.
Или еще пример. "Горе от ума" тоже ходило в списках. И Фаддей Венедиктович Булгарин, чтобы помочь своему близкому другу Александру Сергеевичу Грибоедову, опубликовал несколько отрывков из комедии в изданиях, дозволенных цензурой. Зачем? Только ли по дружбе? Или для того, чтобы утешить авторское тщеславие? Нет, большой знаток официоза, Булгарин хотел освободить произведение от "недозволенности", хотя бы частично. Он-то хорошо знал, что делает. Он знал, но задумаемся мы: следовательно, и "предосудительность", "запретность" бывают полная и частичная? Бывают. И, обращаясь к двадцатому веку, этому легко найти подтверждения.
Каких грифов не встретишь на изданиях советской поры: и "для служебного пользования", и "для научных библиотек". А скопируй эту книгу, изданную вполне официально, можно было подвергнуться любым карам, вплоть до тюремного заключения. Да и не одни читатели невольно участвовали в этой игре "чет и нечет". Участвовали и авторы. Если бы роман "Доктор Живаго" издали в СССР ограниченным тиражом, чтобы успокоить общественное мнение и у нас и на Западе (а такой вариант существовал), вряд ли судьба сложилась иначе, но судьба Пастернака была бы не столь трагичной.
Значит, дело не в одиозности автора, не в содержании книги. А как же произведения открыто антисоветские? — зададут резонный вопрос. И тут не без странностей. Вспомним книгу Аркадия Аверченко "Дюжина ножей в спину революции". Одно название чего стоит, не говоря уж о содержании! Но Ленину понравилась книга, и Аверченко продолжали издавать.
Главная трудность, когда имеешь дело с "самиздатом" — это почти непреодолимая трудность что же это такое? И причина тому одна: непредсказуемость советской действительности. На Западе тоже существовали и, вероятно, существуют даже сейчас книги запрещенные. Роман американца Генри Миллера "Тропик Рака" издали на родине автора в шестидесятые годы. Думается, тридцать лет — достаточный срок, чтобы понять, чем отличается этот великий роман от элементарной порнографии, и не надо было специального судебного разбирательства для снятия запрета.
Но у каждого свои проблемы. И запреты, предъявляемые западноевропейским художникам, отличаются от запретов, возникавших у нас. Так тоталитаризм отличается от любой другой ортодоксальной системы. Об этом размышлял Джорж Оруэлл: "Особенность тоталитарного государства та, что, контролируя мысль, оно не фиксирует ее на чем-то одном. Выдвигаются догмы, не подлежащие обсуждению, однако изменяемые со дня на день. Догмы нужны, поскольку нужно абсолютное повиновение подданных, однако невозможно обойтись без коррективов, диктуемых потребностями политики властей предержащих. Объявив себя непогрешимым, тоталитарное государство вместе с тем отбрасывает само понятие объективной истины".
Не зная, где истинное, а где мнимое, точнее — дозволенное и недозволенное, когда все зависит от произволения либо домыслов сидящих наверху, трудно понять, что в определенный момент сделается запретным: высказанная мысль или форма, в которую мысль облечена. И потому под понятие "самиздат" могло подпасть любое произведение. Опубликованное, неопубликованное, переводе другого языка, оригинальное произведение, магнитофонная запись, машинописная копия, рукописи.
Разумеется, существовали люди, которые занимались изготовлением "самиздата" вполне сознательно, даже было несколько регулярных изданий, такие, как журналы шестидесятых годов "Синтаксис", "Часы". Один за другим, в 1979 и 1980 годах, появились литературные альманахи "Метрополь" и "Каталог". Но, следует повторить, явление, о котором идет речь, слишком изменчивое и многозначное, чтобы поддаваться магии точных формулировок.
Еще раз обратимся к словарю русской литературы, упоминавшемуся выше: "Самиздат, словообразование по аналогии с официальными сокращениями, например, Госиздат (государственное изд-во) или Детиздат (детское изд-во, до 1941). Понятие Самиздата возникло в начале 1966 года для обозначения художественной и публицистической литературы, изготовлявшейся и распространявшейся частным образом в качестве замены официального подцензурного книгоиздательства". Надо думать, в готовящемся новом издании будут подысканы другие слова, ибо тут почти каждое слово вызывает сомнение.
"Самиздат" произведено от "самсебяиздата", придуманного в 1940 году поэтом Николаем Глазковым, о чем есть и его стихотворные свидетельства. Насчет формы этого слова вероятны споры, потому что у поэта оно встречается и в обоих написаниях. А о происхождении слова есть такой апокриф. Глазкову однажды попалась на глаза книжечка, выпущенная Самарским издательством, на титульном листе ее и было нелепое сокращение, заимствованное поэтом. Сколько потом друзья Глазкова ни рылись в библиотеках, такой аббревиатуры не обнаружили. Однако слово прижилось. Тому есть причины.
Николая Глазкова долго не печатали. Он не унывал. Многие, кто знал и любил его стихи, считали, что он отличный поэт. Это мнение разделяли и С.Наровчатов, и М.Луконин, и Б.Слуцкий, и Лиля Юрьевна Брик, и Владимир Яхонтов, но... Публиковать стихи Глазкова стали поздно, да и публиковали стихи обыкновенно "проходные", а лучшие так и остались на долгие годы в письменном столе.
Вот Глазков и переписывал от руки, позднее — перестукивал на машинке свои стихотворения и поэмы, составлял книжечки и дарил друзьям и знакомым. Он гордился страной, в которой жил, и не собирался, в отличие от поздних идейных самиздатчиков, подрывать никакие устои. Впрочем, в те времена устои были тверды. Годы стояли на дворе крепкие. Между тем опасность в таких "рукоделиях" крылась реальная. Это Глазкову было понятно. И он защищался как мог, защищался в своих неопубликованных стихах.

Загружая гулкие года,
Громоздятся факты биографии.
Я иду и думаю тогда
О своей подпольной типографии.

Обвиняют. Не хотят учесть,
Что ничем подпольным не владею
Говорят они, что слухи есть,
А поэтому вредна идея.

Так, к примеру, пусты небеса,
А идея бога в них зачата.
И Глазков чего-то написал,
Но на ясном небе напечатал.

Это все совсем не пустяки:
Облака из типографской сажи.
Эх, Глазков, забросил бы стихи
Да шаблонной жизнью ихней зажил.

Я бы рад, да только не могу,
И к тому ж стихи — моя работа,
А вдобавок на своем веку
Не привык бояться идиотов.

Если б типографию имел я
Пошиба тайного,
побрал чтоб черт его,
На бумаге лучезарней мела
Напечатал очень бы отчетливо:

"Легионы женщин и мужчин,
Жители квартир и общежитий,
У меня ротационных нет машин,
А не верите, так обыщите!"

Стихотворение написано в 1940 году. И это не выдумка, не фальсификация. Книжечек, датированных и сороковыми и пятидесятыми годами, где на титульном листе стоит то "М.С", то "Самсебяиздат", множество. Слово вошло в живой язык, что почти невероятно: сколько словообразований придумано, да позабылись.

Впрочем, Глазков, дорожа словом, доказывая свое право на него, когда слово сделалось общеупотребительным и приобрело политический оттенок, опять-таки занял позицию оригинальную (он вообще не любил на кого-либо походить).

Самсебяиздат — такое слово
Я придумал, а не кто иной!..
Это слово то и дело снова
Повторяют люди вслед за мной.

Самсебяиздат мне мил и дорог,
Как начало будущих дорог,
Потому что путь к победе долог,
А решительный успех далек.

Все же приложить я буду рад
Все свои усилья и старания,
Чтоб мой славный Самсебяиздат
Прекратил свое существование!..

Чтобы стих мой на правах новинки
Книжные заполнил магазины!..
Ведь помимо пишущей машинки
Есть ротационные машины!..

Я хочу, чтоб русский человек
Знал Глазкова — своего поэта.
Думаю, что в ваш двадцатый век
Многое возможно... Даже это!

Так сказано в одном из вариантов стихотворения 1956 года. Сказано — сделано? Нет, и потом, до последних дней, Николай Глазков перепечатывал книжечки, скреплял их и дарил друзьям. Осталось слово. Осталась надпись на титульном листе. И остались книжечки в личных архивах. Тысяча? Две тысячи? Не подсчитать. И множество стихов из этих книжечек не опубликованы и поныне.

За то, что Глазков
Ни на что не годен,
Кроме стихов,
Ему надо дать орден.

Орден не дали. Пусть хотя бы восторжествует справедливость, и его фамилия войдет в энциклопедические словари, где напечатано столько полезных статей, но встречаются, как видим, и ошибочные.


Евг. ПЕРЕМЫШЛЕВ