Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

Главная Статьи Новости "Неогрязненное" искусство

"Неогрязненное" искусство

1000225831.jpgЕсли сейчас оглянуться далеко назад, во вторую половину тридцатых годов, то можно с ужасом обнаружить нелепое несоответствие между гордым государственным пафосом и открытым, невиданным потоком репрессий.

Съезды стахановцев и колхозников, перелеты Чкалова и Гризодубовой, папанинцы на полюсе и — переполненные эшелоны с зарешеченными окошками — на север и на восток. А фоном всему этому была музыка. Песни.

Одни — официальные, звучащие без конца по радио и на демонстрациях. Например, "Песня о Родине" из кинофильма "Цирк". Сейчас странно, что не замечали тогда: слово цирк в обиходе — синоним нелепости, несуразности.

Я другой такой страны не знаю,
Где так вольно дышит человек.


А откуда знать, если нигде не бывал? "Москва майская" ("Утро красит нежным светом") — бодрая, самоуверенная. Много песен о гражданской войне: "Конармейская", "Партизан Железняк" и другие. Их давно не поют.

И второй ряд. Немудреные песенки патефонных пластинок и танцплощадок. Под них мы танцевали с девочками накануне войны. Их никто не пропагандировал, но тоже все знали. "Саша", "Андрюша", "Люба", "Маша".

Брови хмуришь часто, Сердишься все зря.
Злость твоя напрасна, Я ж люблю тебя.

Брось сердиться, Маша, Лучше обними. * Жизнь прекрасна наша, Солнечны все дни.

Но ведь и за этим тоже стоит Время. А вот "Катюша" сразу стала официальной советской песней. Примерной девушкой.

Пусть он землю бережет родную, А любовь Катюша сбережет.

Эти два потока текли, нигде не пересекаясь. Потом — война.

Потрясение отступлением первого лета. Но — готовность отстоять свою землю. В том числе — готовность искусства. В первые же дни появилась главная песня" войны, ее гимн "Вставай, страна огромная"...

А потом?

В.И. Ленин когда-то высказывался в том смысле, что самый массовый вид искусства — кино. Выяснилось, что это не так. Для киносеанса требуются как минимум сам фильм (коробки с лентой), киноустановка, экран, наличие электричества. А вот для исполнения песни не нужно никаких дополнительных ухищрений. Песня стала основным искусством войны.

Свидетельствую: армия фактически не читала. Я ни разу не видел центральных, фронтовых и даже армейских газет. Только "дивизионку". В памяти остались две главы из "Теркина" и несколько стихотворений К. Симонова. А в ушах -- только песни.

И вот — весьма удивительное открытие. Перебирая сегодня песни войны, я вдруг обнаружил, что в нашей политизированной до предела стране (и армии) лучшие из этих песен оказались откровенно аполитичны. То есть в них не было никакого прямого лозунга, демагогии, партийной заданности. Ни намека на политику. Это были просто по-настоящему хорошие, человечные песни, в чем и заключалось их явное достоинство.

В сорок первом зазвучала строевая "Песня защитников Москвы".

Нам Сталин дал волю и силу,
Могуч наш порыв боевой...

Слова для нее написал А. Сурков, один из руководителей Союза писателей, по сути ~ партийный функционер. Но вот он же одновременно пишет стихотворение "Бьется в тесной печурке огонь". Положенное на музыку К. Листовым, оно стало воистину народной песней, которую уже не забудут. А о чем она? О любви к далекой женщине, тоске по ней. Даже о войне почти ничего не сказано.

...Про тебя мне шептали кусты
В белоснежных полях под Москвой.
Я хочу, чтобы слышала ты,
Как тоскует мой голос живой...


Другая знаменитейшая песня — "Темная ночь" (В. Агатов—Н. Богословский) из фильма "Два бойца".

Темная ночь, только пули свистят по степи,
Только ветер гудит в проводах, тускло звезды мерцают.
В темную ночь ты, любимая, знаю, не спишь
И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь.



Слова почти самодеятельные. Что это за рифма (мерцают-утираешь)! Ее и глагольной-то не назовешь - какая-то заглагольная. Но вопреки ожиданиям и, может быть, именно благодаря этой обезоруживающей наивности песня действует, цепляет за душу. И как ни странно — до сих пор. Я сколько угодно готов слушать этот "непесенный", но столь неповторимый голос Марка Бернеса.

Что же произошло? А. Солженицын пишет о Твардовском: "...со времен фронта я отметил "Василия Теркина" как удивительную удачу... Твардовский сумел написать вещь вневременную, мужественную и неогрязненную — редкостную по личному чувству меры, а может быть, и по более общей крестьянской деликатности... Не имея свободы сказать полную правду о войне, Твардовский останавливался, однако, перед всякой ложью на последнем миллиметре, нигде этого миллиметра не переступил, нигде! — оттого и вышло чудо ..."

"Не имея свободы сказать полную правду о войне ..Г Вероятно, Солженицын подразумевает здесь штрафбаты, заградотряды, СМЕРШи, военные трибуналы и прочее. Все так, но ведь это и по жанру не ложится в "Теркина". Как, впрочем, там ни разу не упоминается и Сталин.
Итак, Твардовский написал "вневременную" книгу. На войне! И еще — "неогрязненную", то есть чистую. У нас бытовал клеймящий термин "чистое искусство", будто бы проповедующее отрыв от действительности, но здесь говорится о неогрязненной — чистой правде.

И с лучшими песнями случилось нечто схожее. Обстоятельства сложились так, что на короткое время искусство инстинктивно почувствовало себя выше ограничений и запретов. И это не замедлило сказаться. На первый план вышли общечеловеческие ценности.

Однако борьба продолжалась. Приведу пример. Еще одна прекрасная песня — "Случайный вальс". Первоначальный заголовок был гораздо точнее: "Офицерский вальс". Но начальству не понравилось, ему показалось, что это бросает тень на советского офицера. И еще. Сперва пелось:

Ночь коротка, Спят облака,
И лежит у меня на погоне Незнакомая ваша рука.

Конечно, на погоне, то есть на плече, где при вальсе и должна находиться рука женщины. Начальство по той же причине было покороблено и этим (погон — дело святое). Автору стихов Е. Долматовскому пришлось смирить ся. Он сделал: "на ладони". Все-таки вышел из этой схватки с малыми потерями. А песня особая, таинственная, элегантная, не похожая на другие (музыка М. Фрадкина).
Теперь вот о чем. Давно известно: у немцев не было хватающих за душу песен о войне. Только у нас. Поначалу можно было подумать, что это наше пропагандистское утверждение. Но и теперь хорошо знающие предмет свидетельствуют, что искусство у них было сугубо агитационное. Одни крупные писатели эмигрировали из Германии, другие самоустранились. У нас же время войны стало только началом гигантской литературы о войне (поэзия, проза, песни), которая продолжается до сих пор.

Но вернемся в те годы. Фронт был пронизан песнями. Вот стихи И. Уткина, поэта, погибшего в сорок четвертом году. "Затишье". Эпиграф к нему из Лермонтова: "Он душу младую в объятиях нес"...

Над землянкой в синей бездне
И покой и тишина.
Орденами всех созвездий
Ночь бойца награждена.

Голосок на левом фланге,
То ли девушка поет,
То ли лермонтовский
ангел Продолжает свой полет.

Вслед за песней выстрел треснет —
Звук оборванной струны.
Это выстрелят по песне
С той, с немецкой стороны.

Голосок на левом фланге
Оборвется,смолкнет вдруг...
Будто лермонтовский ангел
Душу выронил из рук.


Трогательно. Но "по песне" стреляли редко. Песню слушали. Немцы пели наши песни! Прежде всего "Катюшу". Иные объясняли это потом постоянной, активной соприкасаемос-тью с противником. Но ведь мы-то их песен не пели.

Среди лирических, интимных песен войны сильно задела когда-то простенькая вроде бы песенка "Моя любимая" (Е. Долматовский - М. Блантер). В первые месяцы службы от нее дыхание перехватывало. Особенно от заключительного куплета:
В кармане маленьком моем
Есть карточка твоя,
Так, значит, мы всегда вдвоем,
Моя любимая.


Это — точно в цель. Про нас, про меня.

И вот такая история. В конце лета 1941 г. армейский газетчик Евгений Долматовский был ранен, попал в окружение, а затем и в плен. Вместе с другими он валялся на земле в огромном сарае, ожидая своей участи, а снаружи ходил часовой и пел что-то очень знакомое. И вдруг Долматовский понял: это была песня "Моя любимая". Вернее, лишь мотив, ибо слова — он знал немецкий — были прямо противоположного смысла. Там говорилось примерно следующее: "У меня нет воспоминаний, у меня нет школьных друзей. У меня есть только моя рота... У меня нет дома, у меня нет любимой девушки. У меня есть только моя рота"...

За запертой дверью звучали эти чужие слова, бесцеремонно положенные на привычный блантеровский мотив. Долматовскому удалось бежать, израненному пройти лесами по оккупированной территории. Впереди еще была бесконечная война.

Эту историю он рассказал мне когда-то. А совсем недавно он умер.
Сколько было чудесных песен! Всенародно известная — "Огонёк". Стихи М. Исаковского. А музыка?.. Замечательные и самые разные композиторы писали музыку на стихи Исаковского. И на "Огонек", понятно, тоже. Однако здесь, на этом всероссийском необъявленном конкурсе, непостижимо победил автор, так и оставшийся неизвестным. Каким же образом пробилась к народу и к исполнителям его мелодия, закрепилась в нашем сознании? Вряд ли кто-нибудь ответит. А почему он, этот композитор, так нигде и не объявился — ни тогда, ни потом? Разгадка, думаю, одна — погиб на фронте.

Убежден: такое могло случиться только с Исаковским, вернее, с его поистине народными песнями. Ведь именно Исаковский — самый песенный русский поэт XX века. Он был песенником от Бога. А какие формулы, простодушные народные афоризмы рассыпаны в его стихах:

Если смерти — то мгновенной,
Если раны — небольшой.

Или:

А коль придется в землю лечь,
Так это ж только раз.


Как чист и прозрачен его теперь уже тоже старинный вальс "В прифронтовом лесу"! (Музыка М. Блантера.)

А "Соловьи" А. Фатьянова и В. Соловьева-Седого! Казалось бы, все о войне — и в то же время остается в душе что-то очень доброе, светлое. /
Песни войны... Самое поразительное, о чем я уже упомянул, что они продолжали появляться и дальше. Уже в мирное время продолжалась фронтовая лирика. Возникла большая и серьезная проза о войне. Кое-что на уровне классики. То же самое можно сказать про послевоенные песни о войне. Вспомним некоторые... "На безымянной высоте" (М. Матусовский—В. Баснер) — одна из наиболее укоренившихся. Она — словно оттуда.

К нескольким из них причастен удивительный артист Марк Бернес. Прежде всего это "Враги сожгли родную хату" — песня сорок пятого года (М. Исаковский— М. Блантер), разгромленная и запрещенная идеологической критикой той поры. Бернес со временем возродил, запел эту песню, на что народ откликнулся с живейшей благодарностью.

И еще две поразительные песни Марка Бернеса, которые и возникли-то только благодаря его редкостному художественному энтузиазму и предвидению. Это "Сережка с Малой Бронной" (Е. Винокуров—А. Эшпай) и "Журавли" (Р. Гамзатов, перевод Н. Гребнева — музыка Я. Френкеля). Можно утверждать, что их знают все.

Этим песням о войне тоже совершенно чужда какая-либо идеологическая навязанность. Неогрязненность — вот главное их качество.

В заключение хочу сказать, что это огромный пласт жизни, искусства, истории — песни войны.