Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

Главная Статьи Новости Что делать с романом "Что делать?"

Что делать с романом "Что делать?"

Контрреволюционные бури нашей эпохи не поколебали места, на котором роман Чернышевского угнездился в школьной программе. Вот он — целый абзац ему отведен. "Новые люди в романе. Проблема эмансипации женщин. "Особенный человек", его жизненные принципы. Последователи Рахметова в русской истории".

Собственно, как всем хорошо известно, это произведение стало обязательным блюдом для многих поколений советских школьников, потому что один из "последователей Рахметова", ухитрившийся сделать "русскую историю" — "историси СССР' , объявил Чернышевского своим "любимейшим .автором". Других видимых преимуществ перед многими памятниками русской классики, оставленными за порогом школы, обнаружить не удается.
Вместе с тем, если вопрос о выносе мумии Ленина из мавзолея с последующим ее — захоронением, а его ~ упразднением давно не только назрел, но и перезрел, вопрос о выносе "Что делать?" из школьной программы или же оставления его в ней нуждается в спокойном обсуждении. Вот и обсудим.

"За 16 лет пребывания в университете мне не удавалось встретить студента, который бы не прочел знаменитого романа еще в гимназии; а гимназистка 5—6-го класса считалась бы дурой, если б не ознакомилась с похождениями Веры Павловны (иногда по совету, своего учителя в гимназии). В этом отношении сочинения, например Тургенева или Гончарова, не говоря уже о Гоголе и Пушкине. далеко уступают роману "Что делать?" — так свидетельствовал о популярности романа в России I860 —1870-х годов его страстный противник, автор замечательного памфлета "Что делали в романе "Что делать?" Петр Павлович Цитович, профессор Новороссийского университета.

"Вот видите! — воскликнут радетели за Чернышевского. — Не один только юный Володя Ульянов бодрствовал над снами Веры Павловны! Сейчас, во времена всеобщего переименования средних общеобразовательных школ в лицеи и гимназии, находиться роману "Что делать?" в программах таковых надо всенепременнейше".

Что тут возразить? Лишь напомнить, что в программах дореволюционных гимназий романа Чернышевского не было и быть не могло, ибо после публикации в журнале "Современник" (1863. № 3~5) он на долгие годы оказался "запрещенной литературой". А кому как не педагогам знать: запретный плод сладок, и самое верное средство вызвать интерес ученика к книге — это сделать ее труднодоступной, окружить табу. Однако объявленная крамоль-ность вовсе не помешает книге оставаться, скажем, скучной.

"Но разве может быть названа скучной книга, если ею зачитывался Эмиль Золя? — не успокоятся мои собеседники. — Если знаменитый швед Юхан Август Стриндберг, прежде чем оказаться в числе главных кумиров российского читателя рубежа XIX—XX веков, выступил страстным поклонником романа, что закрепил в нескольких своих вполне "чернышепских" новеллах?! А Петр Вайль и Александр Геннс?! В своей книге "Родная речь: Уроки изящной словесности", хорошо известной каждому современному учителю, они прямо пишут: роман Чернышевского "представляет интерес как раз с художественной точки зрения... Чернышевский отверг традиции и причудливо смешал жанры и стили в своей авангардистской попытке". "Авангардистской" — это ли скучно, это ли не современно?!"

Да, современно. Более того: некогда наш соотечественник, а ныне университетский профессор в США А. Жолковский предлагает похвалить Чернышевского не только за "авангардистское плохое письмо", но и за "волевой дискурсивный жест повествователя" и "альтернативность повествования".

Но есть ли нам необходимость уточнять, что это за достоинства такие, если девятерым из десяти школьников в их дальнейшей жизни "дискурсивные жесты" едва ли пригодятся? Не секрет — экзотические художественные вкусы политических деятелей, писателей и филологов подходят не всем.

Так что, приняв к сведению научные усилия А. Жолковского, И. Паперно, Г. Морсо-на, а также десятков советских литературоведов, заработавших на "Что делать?" кондидатские и докторские степени, попытаемся посмотреть на эту книгу глазами российского десятиклассника.

Вот берет наш. Ваня — или ваий Мани — эти "рассказы о новых людях" и, предположим, увлекшись детективным началом, узнает вскоре про Лопухова: Дмитрий Сергеевич — прекрасный картежник, подрабатывающий на жизнь игрой. Ему было где усовершенствоваться в сем своеобразном искусстве: медицинская академия, в коей он состоит студентом, сообщает автор, — "классическое учреждение по части карт. Там не редкость, что в каком-нибудь нумере (т. е. в комнате казенных студентов) играют полтора суток сряду. Надобно признаться, что суммы, находящиеся в обороте на карточных столах, там гораздо меньше, чем в Английском клубе (где, вспомнит любознательный школьник, другой писатель-демократ, Николай А.лсксеевич Некрасов слыл "светилом картежной игры и "головорезом карточного стола'. — С.Д.), но уровень искусства игроков выше. Сильно игрывал в свое — то есть в безденежное — время и Лопухов".

Обнаружив, что пресловутым "новым людям" отнюдь не чужды земные страсти, наш юный читатель, глядишь, побежит по страницам дальше и доберется до такой истории. Шел как-то Лопухов с урока — он подрабатывал не только картами — по Камениоостровскому проспекту. "Идет ему навстречу некто осанистый, моцион делает, да... прямо на него, не сторонится; а у Лопухова в то время было правило: кроме женщин, ни перед кем первый не сторонюсь; задели друг друга плечами; некто, сделав полуоборот, сказал: "Что ты за свинья, скотина", — готовясь продолжать назидание, а Лопухов... взял некоего в охапку и положил в канаву, очень осторожно, и стоит над ним и говорит: ты не шевелись, а то дальше протащу, где грязь глубже".

Вдохновляющий пример для нынешних, вступающих в мир предпринимательства и свободной конкуренции молодых людей, не так ли?! Тем паче, что мест, где "грязь глубже", и сегодня на улицах и проспектах, если не Петербурга то столицы Москвы предостаточно! Хороши и комментарии чсрнышсвсковсдов к этому месту: они сетуют на строгости цензуры — первоначально автор изобразил что "Лопухов кладет в грязную канаву "туза" 'со звездой", т. е. генерала или действительного статского советника, и именуст'его при этом: "Ваше превосходительство . То -то здорово: побеждает молодость!
Для тех. кто не понял, Чернышевский как заботливый наставник более подробно излагает еще одну историю — про Кирсанова. Этот, когда ему не доплатили за работу — интеллектуальную, разумеется: составление каталога, обозвал оппонента "молокососом" (выражение неосновательное, не без юмора замечал автор, неплательщик был старше Кирсанова "годами пятью"), а затем, "дернувши его за вихор", "дав нул горло"... Для новых русских прекрасная поддержка в их начинаниях от новых людей.

Не разочарует в этом смысле читателя и "особенный человек" Рахметов. "Гимнастика, работа для упражнения силы, чтение" ~~ вот три основных его занятия в подготовке к будущему поприщу, о котором Чернышевский особо не распространяется, но которое явно потребует больше "силы", чем умственных усилий, ибо чтение поставлено лишь на третье место.

И здесь советские комментаторы романа не дремлют. "Морально-психологические особенности Рахметова ярко проявились во время его "пробы" на войлоке, утыканном гвоздями", — читаем в "книге для учителя", изданной "Просвещением" в 1988 году. И далее: "автор обращает внимание на огромную выдержку Рахметова: он просидел целый день, не показывая записки Вере Павловне, хотя ему и жалко было смотреть на мучения женщины. Талант конспиратора пригодился ему при выполнении щекотливого поручения Лопухова. Надобно было, чтобы другие видели, в каком расстройстве находилась Вера Павловна носле "самоубийства" мужа. И Рахметов расчетливо создает обстановку для этого".

Очевидно, комментарии к этому комментарию излишни: Чернышевский действительно постарался обосновать приемлемость тезиса "цель оправдывает средства7, а ученый муж поддержал его, когда уже вовсю бушевали зарницы пе рсстройки. Беспрекословный монументализм созданного Чернышевским "особенного человека" явно безразличен к традиционной нравственной щепетильности русской литературы, например к деликатному суждению Карамзина: "Не должно делать зла даже для того, чтобы доставить торжество добродетели".

И здесь нам впору задаться вопросом, который так или иначе зададут себе и школьники: в чем же новизна этих самых "новых людей"?

Обратим внимание: прежде рассказа о "новых людях" в романе поставлен вопрос о "новых порядках". И вложен он в уста не кого другого, как Марьи Алексевны, матери Веры Павловны. Эта героиня, носящая по прихоти автора имя-отчество знаменитой невидимки из "Горя от ума" ("Ах! боже мой! что станет говорить // Княгиня Марья Алексевна!), втолковывает дочери следующее: "...ты думаешь, я не знаю, какие у вас в книгах новые порядки расписаны? — знаю: хорошие. Только мы с тобой до них не доживем (здесь дружеская перекличка с "Железной дорогой" Некрасова: "Жаль только — жить в эту пору прекрасную // Уж не придется — ни мне, ни тебе": кто из них первым пришел к такому пессимистическому выводу, неизвестно: датировка "Железной дороги" по разным версиям колеблется от 1855 до 1864 гг. — CfJ.), больно глуп народ — где с таким народом хорошие-то порядки завести! 1 ак станем жить по старым. И ты по ним живи".

Сама Марья Алексевна, живя по старым порядкам, стала "нечестная": добывая мужу "должность", родила побочно дочь, Наденьку, сданную в воспитательный дом. "А в управляющие кто его (мужа. — С.Д.) произвел? — я произвела, — восклицает она и затем итожит: ~ Вот и стали жить хорошо. А почему? — потому что я стала нечестная да злая".

Автор, Чернышевский, более оптимистичен: он полагает, что время "порядочных людей", "новых людей" настает, хотя самого себя к ним не относит: "рос не в такую эпоху".
Нетрудно подсчитать: "такая эпоха" — это современность, годы реформ императора Александра 11; впрочем, вероятно, Чернышевскому реформ, даже самых радикальных, мало, и ему куда ближе был лозунг: "К топору зовите Русь!".

Но все же именно в эту эпоху, недавно, "зародился у нас этот тип" — "новые люди", "чистые люди", "славные люди" — "родился" и "быстро распложается. Он рожден временем, он знамение времени".

Далее автор пророчит: "особенный тип" людей "исчезнет вместе с своим временем". "Шесть лет тому назад этих людей Не видели; три года назад презирали; теперь... но все равно, что думают о них теперь; через несколько лет, очень немного лет, к ним будут взывать: "Спасите нас!", и что будут они говорить, будет исполняться всеми..."

Переведем дух. И откроем Евангелие от Матфея. Фарисеи и саддукеи просят Иисуса "показать им знамение с неба", на что он отвечает: "Лицемеры! различать лице неба вы умеете, а знамений времен не можете?" (16:3). Таково происхождение выражения, употребленного Чернышевским.

Сегодня оно окончательно обмирщено, оторвано от своих христианских корней, но можно с уверенностью сказать: сын священника Чернышевский, окончивший духовное училище и проведший более трех лет в духовной семинарии, воспринимал слова "знамение времени" во всей полноте их религиозного смысла. "Знамение времени" — это предвещение новой, истинной веры, прихода Мессии.

Отсюда и: "Спасите нас!" В сзветских изданиях романа это восклицание обычно толковалось как намек "на близость революционного взрыва". Однако Чернышевскому, по вышеназванным причинам, пожалуй, опять-таки был ближе другой намек, другая ассоциация: Спаситель в христианском тезаурусе — это Иисус Христос, Сын Божий — наш Спаситель. Ему кричал народ: "Осанна (спасение) в вышних!" (Матф. 21:9; Марк. 11:10). В псалме 117 говорится: "Господь — сила моя и песнь; Он соделался моим спасением" (14) и "Славлю Тебя, чтобы Ты услышал меня и соделался моим спасением" (21)...

Отмеченное — не случайные обмолвки Чернышевского, предопределенные его происхождением и первоначальным образованием. Вспомним, как Кирсанов изучал французский язык: "Евангелие — книга очень знакомая; вот он достал Новый Завет в женевском переводе, да и прочел его восемь раз; на девятый уже все понимал". Воскресные школы — понятие также хорошо знакомое, они создавались при храмах и в приходах для обучения детей катехизису и Закону Божьему (по Чернышевскому, его школы "только не для детей, а для взрослых"), их работа была связана с тем, что у протестантов называется конфирмацией — актом приобщения к религиозному сообществу.

Иными словами, пропагандистское предназначение "воскресной школы" для Чернышевского очевидно, и, хотя он меняет вывеску на "мастерскую", дальние пели ее деятельности остаются неизменными: получить "доказательства практичности", как говорит Рахметов, "здравых идей об устройстве быта", "идей, благотворных для человечества".

Пеняя Вере Павловне за "бесчувственность к мастерской" и бросание "ее на погибель", Рахметов восклицает: "...вы вредили делу человечества, изменяли делу прогресса. Это, Вера Павловна, то, что на церковном языке называется грехом против Духа Святого, — грехом, о котором говорится, что всякий другой грех может быть отпущен человеку, но этот — никак, никогда" (ср. "Всякий грех и хула простятся человекам; а хула на Духа не простится человекам" и далее - Матф. 12:31-32; Луки 12:10).

О Рахметове главная речь впереди, но, как видим, он умело и свободно использует категории христианского вероучения, несмотря на некоторую игривость интонаций их разговора.

Но особенно интересно обращение к понятиям христианства у Лопухова, тем более что сцена, на которую укажем, находится в начале романа и, по сути, дает читателю определенный настрой в восприятии всего дальнейшего повествования.
Это общеизвестная сцена на вечеринке в день рождения Веры Павловны (2, IV), где Лопухов рассказывает ей — при настороженном слухе Марьи Алексевны — о своей "невесте".

Общеизвестно и единодушие комментаторов: "Невеста Лопухова очень сильная, она сильнее всех на свете. <...> Настоящее ее имя — Революция" (М.Т. Пинаев); "Лопухов, обыгрывая невежество Марии Алексевны, прикровенно говорит о революции" (С.А. Рейсер).

И с этим можно согласиться, но как не уточнить, что Чернышевский, уподобив революцию невесте, лишь позаимствовал образ из христианской опять-таки символики. Христовой, или I оегюдней невестой называют Церковь.
Невестой у Чернышевского оказывается не только революция (в первоначальной редакции речь шла о двух "невестах" — науке и революции, но затем — по-моему, очень показательно  —    автор отказался от этого не христианского порыва к потенциальному "многоженству").

В невестах ходит и Вера Павловна ("Вера"— случайно ли имя?). Здесь надо вновь вспомнить, что невестой именовали не только Церковь, но и девственниц-инокинь, и вообще, как определяет Даль, "отказавшихся от брака девиц, ради богомолья". Параллель становится особенно убедительной при той подробности, что Вера Павловна и после свадьбы с Лопуховьш продолжала хранить свое девичество.

Однако все эти как бы христианские черты —    одна видимость. Ведь и в брак Вера Павловна вступает не ради обретения, как учит катехизис, благодати от Бога "к благословенному рождению и воспитанию детей". Таким путем она хочет лишь выйти "на волю из подвала", причем ни ее, ни автора нимало не смущает страшный грех, совершаемый при этом.

Да что юная Верочка! С Лопуховым ее венчает священник Мерцалов, прилежный читатель фейербаховской "Сущности христианства", книги, скажем так, псевдорелитиозной (то, что Фейербах был абсолютным кумиром Чернышевского, а также почти всех его любимых героев, общеизвестно). Мерцалов, который сам за год до описываемых событий вступил в подобный брак с "хорошенькой и бойкой блондинкой" (ничего себе попадья!). Мерцалов, который не кары Божьей боится за свои, мягко говоря, прегрешения, а лишь уголовного преследования: "л если начнется дело?"... Впрочем, фамилию ему автор дал многозначительную.

Хотя есть в книге персонаж и почище.

«Я во сне вижу его окруженного сияни-Л ем". Так говорит о Рахметове им "спасенная дама". И хотя спасена не душа ея, а всего лишь тело ("лошадь понесла ламу", помните?), трудно высказаться определеннее. "Особенный человек" Рахметов и место и романе занимает особое. Сам смысл его фамилии не сравним с каким-нибудь Лопуховым или даже Кирсановым (от греческого "хрисантес" — златоцветный).

Основой для фамилии Рахметов служат арабские слова: "рахмат" — благодарение, а то и "рах-ман" (в одном из вариантов он назван Рахмановым) — милосердный, одни из эпитетов Аллаха, единого и единственного Бога, Творца мирз. Вечного. "Высшая натура" — одно из романных определений Рахметова — особенно выразительно, если заметить: это герой, у которого нет имени, только фамилия (прозвище "Никитушка Ломов' также связано не с повседневностью, а с народной легендой).

Впрочем, "очень титаническим существом" оказывается Рахметов и в быту. Вспомним хотя бы съеденный им в один присест "большой кусок ветчины, ломоть черного хлеба, — в сумме <...> фунта четыре" (почти 2 кг), запитые "полграфн-ном воды". Правда, его рассуждения: "Того, что никогда не доступно простым людям, и я не должен есть!" — в сопоставлении с его меню: "говядины, много говядины", "самой отличной": "абсолютно ел яблоки"; "апельсины ел в Петербурге"; "паштеты ел" — у сегодняшнего россиянина (да и у вчерашних советских граждан тоже) могут вызвать лишь недоуменный вопрос: чего им еще надо было — и Рахметову, и тем "простым людям", которые в 1917-м от говядины перекинулись на распыл очень даже неплохой страны?!

Подобным образом — с жиру бесится! — резонно оценить и спанье Рахметова на гвоздях... Но Чернышевский-то прекрасно понимал, что он делает. Среди вполне обычных, изнуряемых страстями и снами героев ему была необходима монументальная фшура, которая не просто часть "массы честных и добрых людей", а "теин в чаю, букет в благородном вине"... Завершая гастрономические сравнения, автор написал: "это соль соли земли".

Только соль эта не из гастронома, а из уже знакомого нам источника. В Нагорной проповеди, сущностной части Нового Завета, Христос обращается к ученикам: "Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах: так гнали и пророков, бывших прежде вас. Вы — соль земли" (Матер. 5:12—13).

Следственно, если соль земли — это апостолы, то соль-соли земли — по меньшей мере апостол апостолов, или даже сам Иисус Христос. Новый, конечно ("так гнали и пророков, бывших прежде...").

Однако здесь у Чернышевского в его расшивании собственной ткани христианскими узорами происходит прорыв, который трудно было не заметить его читателям в XIX веке, воцерковлен-ным христианам. И если они промолчали, как промолчала и духовная цензура (читали невнимательно? не смогли дочитать до конца?), это не значит, что роман всего отмечаемого лишен.

Известно предупреждение евангелистов: "Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей (агнец — символ Христа. — С.Д.) одежде" (Матф. 7:15); "Возлюбленные! не всякому духу верьте, но испытывайте духов, от Бога ли они, потому что много лжепророков появилось в мире (1-е Иоан. 4:1); "...восстанут лжехристы и лжепророки и дадут великие знамения и чудеса, чтобы прельстить, если возможно, и избранных" (Матф. 24:24; ср. Марк. 13:22)...

Лжехристос — это тот, кто выдает себя или кого выдают за настоящего Христа, за Мессию. Вовсю используя христианские понятия, систему ценностей и попросту лексику для своего повествования о "новых людях", Чернышевский в конце концов загоняет себя в угол.

Христианство за две тысячи лет реформировалось многократно, но трудно приискать примеры покушений на то, что без особых раздумий постарался разрушить Чернышевский: говоря на привычном для христианина языке. ОН попытал ся, тем не менее, изложить свою систему жизненных ценностей (ср. ''Моральный кодекс строителя коммунизма" последователей Чернышевского и Рахметова в русской истории).

Некогда в юности Чернышевский записал в дневнике: "Мне кажется, что главная мысль христианства есть любовь и что эта идея вечная и что теперь далеко еще не вполне поняли и развили и приложили ее в теории даже к частным наукам и вопросам, а не то, что в практике, — в практике, конечно, усовершенствование в этом, как и [во] всех отношениях, бесконечно..."

Однако обнаружить "в практике" романа, созданного пятнадцать лет спустя, черты развития этого основательного тезиса читателю едва ли удастся. Есть другое, с удовлетворением отмеченное идеологом культуры по-большевистски Луначарским: "Чернышевский хотел дать урок активной морали без вмешательства какого бы то ни было долга, без всякой мистики. <...>А борьба на два фронта против мелкого обывательского себялюбия и против долга и разных свято-стей нас и сейчас интересует".
Это так, вспомним хотя бы "подвиги" Лопухова, Кирсанова и Рахметова, но то, что для Луначарского—апологета так называемой классовой морали — здорово, для человека с традиционными представлениями о нравственности — духовная смерть.

Ведь даже категория любви, не только в христианском, но и в скромном, частном виде чувства между мужчиной и женщиной, приобретает под пером Чернышевского черты уродца эмансипации. Правда, сам автор подразумевал под эмансипацией не какую-то там свободу в выборе себе предмета страсти (хотя и это им допускалось и воспринималось как законное право женщины). Главная идея эмансипации, которой хотел облагодетельствовать соотечественниц Чернышевский, заключалась в установлении равенства женщин наряду с мужчинами, в праве на труд.

Однако современницами 'Чернышевского эта идея была расслышана хуже, чем обсуждение вечных Проблем выбора женихов и счастья в браке.

Может быть, потому, что именно здесь Николай Гаврилович проявил себя куда большим знатоком и прорицателем, чем в попытках обно вить трудовое законодательство (зато опять преуспели советские последователи Чернышевского, пославшие освобожденных женщин на дорожно-строительные, подземные и тому подобные сугубо мужские работы). Так, он не забыл отметить, что б его устроенной на социалистических началах мастерской было "несколько историй": "истории обыкновенные, те, о которых девушкам бывают долгие слезы, а молодым или пожилым людям — недолгое, но приятное развлечение". Даже за внешне полубредовым рассуждением Лопухова-Бьюмонта (помните ли эту метаморфозу?!): замуж должны выходить "только вдовы. Девушкам должно быть запрещено выходить замуж" — просматривается идея, хорошо известная исламу в виде традиции сигэ ~ временного, пробного брака...

Что, правда, не противоречит тезисам о разрушении в романе Чернышевского начал евангельской этики (вспомните еще йоговское завихрение Рахметова с гвоздями), попытках обосновать мысль о возможности построения Царства Божьего на земле и выведении в связи с этим на арену действия сонмища лжепророков и лжехристов.
Слов нет, причины, по которым Чернышевский взялся за спою книгу-колосс, пусть даже на глиняных ножках, вполне серьезны.

Одна из них связана с явной двойственностью существующей в обществе моральной нормы: своей — для мужчин, своей — для женщин. Но чисто светские, экономические причины этой двойственности, устранимые посредством государственных актов, Чернышевский перенес на причины неустранимые, предопределившие сохранение в определенной степени этой двойственности навсегда. Эти причины кроются в различии физической природы мужчины и женщины. На осознании этих различий и зиждутся соответствующие положения евангельской этики.

В "Что делать?" отразилось общее для русской литературы ТОГО времени стремление отыскать прочные нравственные опоры, преодолевая тяжелый кризис православия, так и не сумевшего оправиться после петровского реформирования. Художественные произведения становились вместилищем религиозных идей, что можно было бы назвать, пользуясь богословскими терминами, "секулярной теологией", светским пли литературным богословием.

Но именно двойственная, сложносоставлсн-ная природа "Что делать?" делает книгу безнадежно неподходящей для изучения, а может быть, и для чтения в школе (хотя вольному уму наших детишек - воля...). Любой педагог-словесник знает, что в лучшем случае из всего текста романа подростками воспринимаются лишь главы "Особенный человек" и "Четвертый сон Веры 11авловны". Причем воспринимаются только на уровне пересказа, ибо, если попытаться начать анализировать, вся вышеназванная нравственная чехарда с такой силой полезет наружу, что возникнут основания изъять роман из школьной программы уже по другим причинам: не за художественную сложность ("интеллектуальный роман", назвал его Луначарский и вновь был прав), а за нравственную двусмысленность.

Словом, куда ни кинь — всюду клин. И если уж клин клином вышибают и в программе нужна — а она нужна! — книга, размышляющая о судьбе России, о "старой правде" и о "новой правде", о человеческих мечтах, о любви во всех ее проявлениях, наконец, я вспомню книгу современника Чернышевского.

Ее автор — Гончаров, называется она "Обрыв", и Н. Валентинов, из воспоминаний которого о Ленине выдернута цитата о "Что делать?": "всего глубоко перепахал", рассказал и следующее: "Обрыв" вождь и учитель мирового пролетариата "не ценил". По-моему, превосходная рекомендация!



Сергей ДМИТРЕНКО