Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

Главная Статьи Новости Смерть, жизнь, здоровье

Смерть, жизнь, здоровье

В одном из сценариев Е. Габриловича старый профессор беседуьт со своей внучкой. "Дед, ты очень старый?" — спрашивает девочка. "Очень. Я боюсь смерти." — "А что такое смерть?" — "Видишь ли, дорогая, все человечество ищет ответ на этот вопрос. Одни говорят, что смерти нет, поэтому не надо ее бояться, другие — что смерть есть, но бояться ее не надо. Я же толком ничего не знаю, но боюсь!"

И в самом деле, смерть — вещь загадочная. В сознании человека все, что имеет начало конечно, а что не имеет начала — бесконечно. Своего рождения мы не помним, и мысль о конечности нашей жизни не укладывается в сознании. Поэтому русская народная загадка спрашивает: "На что глядят, а не видят? (Рост.) Про что ведают, а не знают? (Смерть.)" "На смерть, как на солнце, во все глаза не взглянешь", — говорит русская пословица. Впрочем, древнегреческий философ Эпиктет утешался таким парадоксом: "Смерти нет, — учил он. — Когда я есть, ее еще нет, когда она есть, меня уже нет".
Загадочно и само происхождение этого слова. Что означает в нем приставка "с-"?

Ведь обычно она выражает в русском языке общность: с-бор, соединение, с-межный (межа — то же, что граница). Но общая, то есть массовая, смерть называется "мор". А это слово, как видим, обходится без приставки. Приставка с- может значить также совместную деятельность: со-трудничество, содействие, но смерть с чужой помощью — это не смерть, а гибель.

Словом, значение общности, совместности никак не объясняет нам смысла смерти. Но ведь сама приставка — не фантом. Сравним: с-мерть, у-мирать, мертвый, мор:. — и мы увидим, что приставка — это ощутимая реальность. Что же она значит? Ответ на этот вопрос мы найдем в санскрите — древнеиндийском языке, на котором написаны священные книги индийцев Веды, знаменитые поэмы "Махабхарата" и "Рамаяна". Там есть приставка su-: vrtta "круглый" — suvrtta "хорошо округленный", veda "знающий" — suveda "много знающий", mukha "лицо" — sumukha "красивое лицо". На основании небольшого количества слов можно найти подобную приставку и в древнерусском языке, где она писалась как сь-. Она-то и входит в интересующее нас слово смерть (съ-мерть). Родственная санскритской su-, она означает "хороший". А разве бывает хорошая смерть? Ведь она — величайшее зло для всего живого.

Дело в том, что приставка съ- "хороший" находится в родстве с местоимением свой. Что свое — то добро, чужое — зло. И хорошая смерть — это то же самое, что своя смерть, то есть ненасильственная и не вызванная какой-нибудь внезапной гибельной болезнью. Именно этим смерть отличается от мора и от гибели. Как видим, язык чутко реагирует на различия в значениях и выражает их своими средствами.

Корень же слова "смерть" хорошо известен во многих языках, родственных русскому. Его мы находим и в литовском mirtis, латинском mors, "смерть", немецком Mord, английском murder, "убийство", греческом brotos, санскритском martas, иранском marta, "смертный"; поскольку же смертность — свойство человека (в Отличие от Бога), то все эти слова обозначают и человека. Как известно, древние скифы, говорившие на одном из иранских (родственных персидскому и таджикскому) языков, в течение долгого времени жили по соседству с предками современных финно-угорских народов — финнов, венгров, коми. Поэтому в языке этих народов сохранилось много древне-иранских слов. И в их самоназваниях: мордва, уд-мурты, мари-йцы присутствует этот древний корень таг- "смертный человек".
В древнегреческом языке помимо brotos — "смертный" (с ударением на втором слоге) известно слово brotos (с ударением на первом слоге), и означает оно — "кровь". На первый взгляд это странно: кровь — источник жизни, а не смерти. Но чтобы разрешить эту загадку, следует учесть, что brdtos — это не любая кровь, а только вытекшая из раны, запекшаяся. Когда гомеровский герой погибает, на нем часто обнаруживаются teuchea brotoenta — "окровавленные доспехи". Вытекшая кровь, безусловно, становится причиной смерти. Однако связь этих понятий еще глубже.

Все помнят русские сказки о живой и мертвой воде. На изрубленного Кощеем Бессмертным Ивана-царевича льют мертвую воду — и его тело срастается, затем живую воду — и убитый оживает. Ученые показали, что представление о живой и мертвой воде, присущее нашим предкам, нашло свое отражение в языке. Живая вода — это вода насыщающая и текучая; обозначавший ее корень слова обнаруживается и в древнехеттском глаголе ekuzi — "пить", и в латинском aqua — "вода" со всеми его производными (акватория, аквариум, акваланг). От него же происходят названия нескольких рек в Европе — от латышской Аа (которую сейчас обычно называют Лиелупе) до русской Оки. Мертвая вода обнаруживается в таких словах, как немецкое Mohr — "болото" и Меег — "море". Казалось бы, что общего у гниющего болота и величавого моря? Только непроточность воды. Кстати сказать, родственное этим словам русское море могло значить не только "водоем с соленой водой". Есть известная поговорка: "На то и щука в море, чтобы карась не дремал". Щука и карась — рыбы пресноводные, и море здесь означает не что иное, как озеро. На связь "моря" с "болотом" и "озером" обратил внимание замечательный лингвист А.В. Исаченко, наш соотечественник, проживший долгие годы в Чехословакии и Австрии. Он отметил, что в словацком языке есть выражение morske око — "небольшое горное озеро", вне всякого сомнения, родственное упомянутым.

А какое отношение стоячая вода имеет к смерти? Жизнь — это всегда движение и развитие. Их приостановка может дать ощущение завершенности и устойчивости, поэтому мертвая вода в народных сказках могла скреплять разрубленные части тела, так сказать, восстанавливать его. Но длительный застой всегда ведет к распаду, разложению и в конечном итоге — к смерти.

Древнейший корень *mer-/mor- обозначал "неподвижность, стоячая вода, смерть". Он также указывал на состояние слабости, помрачения ума, бреда, в котором человеку является "тень несозданных созданий". И от него же происходит русский глагол марить. "Марит, — указывает Даль, — в знойное лето, когда все изнемогает от припека солнца... отдаленные предметы мельтешат и играют"; "меня марит, клонит ко сну, одурманивает, одуряет". В такие моменты человеку кажется, что он окружен нечистой силой, которая по-русски именовалась мара ("мана, блазн, морок, наваждение, обаяние; греза, мечта, призрак, привидение; обман чувств", — поясняет это слово Даль). В мифологии многих славянских народов присутствуют призрачные существа мары — злые духи, насылающие на людей помрачение рассудка. В Белоруссии в ночь накануне Ивана Купалы чучело маары  сжигали — и это символизировало победу христианской веры над нечистой силой. Представление о злых ночных духах — марах, являющихся к людям по ночам, было известно в средневековой Европе. Этот корень находим во французском cauchemare, от которого происходит и русское кошмар.

Смерть свою в глаза мог увидеть разве что сказочный Аника-воин. Народ давно интуитивно почувствовал, что смерть — это не одномоментное событие, а состояние, воле не подвластное, разумом не осознаваемое.

"... И бились они не на живот, а на смерть", — говорится во многих сказках и былинах. Как известно, в древнерусском языке живот — это "жизнь". Какая между ними связь? Наши предки полагали, что человеческая душа помещается где-то в животе и поэтому ранение в эту часть тела очень опасно, так как именно через такую рану душа может покинуть тело. Надо сказать, что эти представления оказались весьма живучими..

Вот герой чеховской юморески "Трагик поневоле" жалуется приятелю: "Жена требует, чтобы я заехал к модистке и выбранил ее за то, что лиф вышел широк, а в плечах узко". Слово "лиф" в современном русском языке не употребляется (осталось уменьшительное лифчик), в старину же оно обозначало часть платья, охватывающую грудь, живот, спину. В русский язык оно пришло при Петре I из голландского, где означало "живот". Вместе с этим lijv по-голландски это и "жизнь". Сравните также английское life — "жизнь" и liver— ^внутренности" (откуда и происходит русское слово "ливер"), немецкое Leben и Leber — "печень". Мы видим, что представление о связи жизни и внутренностей свойственно многим народам. Весьма ярко оно запечатлено у древних греков. В их языке существовало слово phren — "душа, дух, мысль, разум" (ср. русское френо-логия — "наука о разуме", шизо-френия — "расщепленное сознание"). У Гомера и в медицинских сочинениях оно означает "диафрагма, грудобрюшная преграда".

Только в XVII веке Рене Декарт связал жизнь человека с его мозгом, а не с селезенкой. "Я мыслю — следовательно, существую". И современная наука подтверждает: человек живет столько, сколько живет его мозг.

Итак, жизнь человека имеет свое местонахождение: наши предки думали, что она помещается в животе, современная наука находит ее в голове. А что значит само слово "жизнь"? Древний корень, лежащий в его основе, известен многим языкам: литовское gyvas, древнеиндийское jivas — "живой", латинское vita (ср. вита-мин), греческое bios (био-логия) — "жизнь". Но кроме bios в древнегреческом существовало и слово Ыа — "сила, насилие", а в древнеиндийском — глагол jayati—"побеждать". Казалось бы, какое отношение жизнь имеет к победе и насилию? Однако вспомним: смерть — это застой, жизнь — движение. Движение, развитие — это всегда преодоление всего, что ему мешает. Именно поэтому греческий философ Гераклит Эфесский, провоз гласивший: "Все течет, все изменяется", считал, что война — отец всего нового. Это на наш слух звучит дико. Но он имел в виду, что всякое изменение, всякое развитие — это прежде всего конфликт. Жизнь протекает в борении — поэтому она оказалась связана с силой и победой.

В древнерусском языке это слово писалось так: съдоровие. Уже это наводит на мысль, что сь- — приставка. О том, что она значит в частности "добрый", "хороший", "свой", мы уже говорили. Говорили и о том, что она встречается в древнерусском языке очень редко. А какой корень в этом слове?

Ответ на этот вопрос может показаться неожиданным: корень в "здоровье" родствен слову "дерево". В современном сознании дерево часто ассоциируется с косностью, с тупостью ("Ну и дубина ты!", "Эх ты, пенек неразвитый!"), но наши предки, для которых дерево было основным строительным материалом, смотрели на него совершенно иначе. "Здоровенный... ... словно из матерого дуба вытесан", — представляет героя одной из своих повестей П.И. Мельников-Печерский. В дереве видели образец прочности и крепости. Поэтому здоровый значило "подобный хорошему, крепкому дереву". "Здравствуй!" — это приветствие можно понять и так: "Будь прочен и крепок, как дерево!" Славянскому слову здоров полностью соответствует литовское sudrus — "плотный, крепкий", древнеиндийское sudru — "могучее дерево".

К дереву наши предки относились не только утилитарно. Все народы Европы поклонялись священным деревьям; их культ был особенно развит у древних римлян и германцев (подробно о культе деревьев можно прочесть в замечательной книге Дж. Фрезера "Золотая ветвь". М., 1980). Неудивительно, что дерево у германцев стало символом благочестия и порядочности. К древнейшему корню *derv- (запечатленному в русских дерево, з-доров-ье) восходит немецкое treu — "верный, преданный", английское true — "истинный", trust — "доверие". Последнее слово русский язык заимствовал дважды: в первый раз — в конце прошлого века, тогда оно звучало "трест" и обозначало объединение предприятий, основанное на доверии компаньонов друг к другу. Второй раз английское слово вошло в наш язык в самое последнее время как "траст". Трастовые компании — это фирмы, заключающие договор с клиентами на доверительное управление их имуществом. К сожалению, некоторые из них этого доверия не оправдывают и этим здоровья клиентов не укрепляют. Но это уже имеет отношение к экономическим реалиям, а не к происхождению слова.

Значение и звучание слов претерпевают в языке самые удивительные превращения. Трудно предположить, что здоровье и трест могут иметь что-нибудь общее. И только этимологический анализ показывает, что они восходят, по сути, к одному источнику.


Рубрику ведет научный сотрудник Института языкознания РАН

Константин КРАСУХИН

 
Hammer of Thor ordinare