Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

Главная Статьи Новости Спасите свои души

Спасите свои души

Помолясь, обратимся ко второму драматическому положению. Это — спасающий, спасение.

Оно, как и мольба, зависит от религиозных представлений человека, хотя в большей степени связано с инстинктом самосохранения, свойственным всему живому. "Дело помощи утопающим — дело рук самих утопающих", — гласил лозунг в клубе "Картонажник", где Остап Бендер развивал плодотворную дебютную идею. И смысл этой сентенции вполне серьезен, несмотря на юмористическое ее обрамление.

"Моряк как моряк, прилагал все усилия, чтобы остаться в живых", — высказался известный капитан Кук об Александре Селькирке, чья история, считается, легла в основу "Приключений Робинзона Крузо" Дефо, классической книги о спасении — или самоспасении, если угодно.
Давным-давно замечен ее главный парадокс: "Робинзон" описывает всего-навсего простые бытовые дела человека, а оторваться от этого рассказа невозможно. Правда, объяснения такому парадоксу тоже находятся: Робинзон оказался в условиях мало того что экзотических, но каждодневно грозящих ему если не смертью, то опасностью. Это, так сказать, испытание на прочность вместе с героем Дефо своеобразно •проходит и читатель, оценивая собственную способность к преодолению невзгод, крепость собственного духа. Вот первые мысли Робинзона, только что пережившего кораблекрушение, выбравшегося из волн на берег. "Очутившись на земле целым "и невредимым, я поднял взор к небу, возблагодарив Бога за спасение моей жизни..." "Все мое существо было, если можно так выразиться, поглощено мыслями о спасении".

И еще — повторяющееся гак или иначе на протяжении всего повествования: "...в этом отчаянном положении нам оставалось только позаботиться о спасении нашей жизни какой угодно ценой"; "Как ни тягостны были мои размышления, рассудок мой начинал, мало-помалу брать верх над отчаянием" (курсив мой. — С.Д.); "...во всяком зле можно найти добро, стоит только подумать, что могло быть и хуже"; "...я рке покончил с напрасными надеждами и все слои помыслы направил на то, чтобы по возможности облегчить свое существование"; "...слезы выступили у меня на глазах, но слезами горю не поможешь, и я решил..."

Вспомним также знаменитую запись Робинзона, где он, как обычно, "противопоставляя злу добро", сравнивает свои горести и отрадные события — чем не прообраз нынешних психотерапевтических методик, каких-нибудь Леви или Карнеги?! И самое главное: добро оказывается в преобладании!

Но мы бы слукавили, умолчав о том, что, к сожалению, почти незаметно русскоязычным читателям, обычно знакомящимся с "Робинзоном" в детстве по сокращенному пересказу Корнея Чуковского.

Дефо писал не просто об искателе приключений. Он писал о человеке верующем, хотя и грешном. Недаром на первых же страницах романа упоминается евангельская притча о блудном сыне, а сама фамилия Крузо, как можно расслышать, этимологически близка английским словам cross (крест; распятие; христианство; испытания) и cruise (морское путешествие)
—    ср. наблюдение академика М.П. Алексеева, связавшего Крузо с немецким Kreuz(крест). Совсем недаром Робинзон возил с собой целых "три Библии в хороших изданиях", и недаром они уцелели в кораблекрушении. Годовщину своей жизни на острове Крузо посвятил "строгому посту и молитвам", а его постоянные размышления о собственной судьбе в связи с христианскими заповедями окончательно должны утвердить нас в особой философии книги, поднимающейся высоко над хвалой инстинкту выживания.

Крузо не раз говорит о тяжести одиночества, о страданиях, которые приносит ему существование вне людского сообщества, — невзирая на все сложности последнего. "Вначале у меня не было никакого религиозного чувства",

—    признается Робинзон, отмечая тем свою духовную эволюцию, где религия обретается именно как вос-соединение (таков буквальный перевод слова: re-ligio), воссоединение человеческой души с другими душами, таковое ее, души, спасение. Но и этим, конечно, не исчерпывается энергия удивительной книги Дефо. Дело в том, что даже критики у нее необычные — не отрицатели, а продолжатели.

Робинзона, чье имя вскоре стало нарицательным, тем не менее, бывало, упрекали, что сам-то он не вполне робинзон, что его устройство на острове было облегчено: он-де разжился многочисленными атрибутами цивилизации с погибшего корабля. А полтора века спустя Жюль Берн пишет роман "Таинственный остров". "У них, — говорит он о своих героях, также оказавшихся на необитаемом острове, — не было ровно ничего, кроме платья которое они были одеты во время катастрофы. Следует, впрочем, упомянуть еще о записной книжке и часах..."

Затем добавляет: "Вымышленные (каков мэтр! — С.Д.) герои Даниэля Дефо и Висса (автор книги "Швейцарский Робинзон" (1812), к слову, популярной в России. — С.Д.), а также Селькирк... никогда не были так беспомощны. ...у наших воздухоплавателей не было ни одного инструмента или предмета обихода (Ааром,что ли, он занес их на остров по воздуху\ — С.Д.). Из ничего им предстояло создать все!"

Другое время — иные предпочтения. Написанный в эпоху бурного научно-технического развития нашей цивилизации, под сенью философии позитивизма, "Таинственный остров" воспевает прежде всего достижения человеческого разума, мощь людского интеллекта, способного в самых сложных условиях быстро преодолеть, по сути, все предшествующие этапы развития мировой материальной культуры и добыть процветание. "Друзья мои, вот железная руда, вот серный колчедан, вот глина, вот известь, вот уголь. Все это дает нам природа, и такова ее доля участия в общей работе. Теперь будущее за нас!" — восклицает инженер Сайрес Смит, как бы мы сказали, неформальный лидер островитян.

Но здесь вдруг вспоминается суждение некого Ивана Григорьевича из Главы восьмой "Мертвых душ'. "Русский человек способен ко всему и привыкает ко всякому климату. Пошли его хоть в Камчатку, да дай только теплые рукавицы, он похлопает руками, топор в руки, и пошел рубить себе новую избу".

Гоголь обозначает ту сложность, которая запросто разрешается Верном, — социальную (она, естественно, должна быть связана не только с русским человеком, а с человеком вообще). Если мужика пошлешь (принуждение в обстоятельствах) на Камчатку, то он, спасая жизнь, вероятно, в самом деле соорудит себе жилище. Но вот из южных губерний, говорит другой персонаж "Мертвых душ", Алексей Иванович, если мужиков переселить туда, они разбегутся. Вопрос!

А персонажи Жюль Верна, спасая себя, в конце концов создали на острове процветающий мир, якобы лишенный каких-либо социальных сложностей или, так сказать, противоречий. "Намеренно поместив своих героев на необитаемый остров, автор тем самым показывает невозможность свободного труда людей в условиях буржуазного общества", — отважно поучает аннотация к "Таинственному острову" в том издании (1984 год), с которым работаю.

Скабрезная социалистическая иллюзия, не иссякшая ни в XIX, ни в XX веке с его страшными попытками построения "рая земного"... Так что, одержав некоторое превосходство перед Дефо в изображении созидательных возможностей человека (не станем придираться к непостижимой быстроте свершающегося в романе технического чуда), Берн оказался розовым утопистом в понимании драмы человеческих взаимоотношений...

Однако сейчас мы рассматриваем как сюжетный мотив спасение и поэтому не станем пока усложнять наши заметки рассуждением о том, что происходит после того, как дело собственно спасения свершилось.

Закончим по теме. У Лескова есть рассказ "Человек на часах", первоначально печатавшийся автором под названием "Спасение погибавшего" (ныне включен в программу по литературе для 6-го класса).

Интересен разговор между батальонным командиром Постникова, которого мучили все же угрызения совести, и "владыкою", в котором современники узнавали известного митрополита Московского Филарета (Дроздова).

В ответ на покаянные признания командира: "Меня, конечно, больше всего смущает, что я должен был подвергнуть наказанию этого солдата, который хотя нарушил свой долг..."; "...он лишен и награды за спасение погибавших"—владыко "тихоструйно" произносит: "Спасение погибающих не есть заслуга, но паче долг. Кто мог спасти и не спас — подлежит каре закона, а кто спас, тот исполнил свой долг". \

Лесков дает явно сатирический портрет церковника, но нельзя не признать, что в речах последнего отражается вековой закон, выстраданный человечеством, подкрепленный как людским опытом, так и религиозными установлениями. Он относится столь же к спасению других, сколь и к самоспасению.