Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

Главная Статьи Новости Его глаз различал самое характерное

Его глаз различал самое характерное

dore.jpgЕдва успев подрасти, Доре угрожающе произнес: "Я проиллюстрирую все!" Жадное честолюбие оказалось провидением — уже к тридцати годам Доре создал около сорока тысяч великолепных рисунков, но еще ему хотелось громко прославить свое имя в живописи и скульптуре. И он писал огромные исторические картины и «аял мраморные вазы, украшенные изображениями мифологических сцен. Картины называли раскрашенными иллюстрациями, вазы должного эффекта не производили. Тем не менее в иных его картинах, может быть, таких, как "Уличные музыканты", "На Лондонском мосту" и "Цыгане", находили психологизм и типичность образов. А неплохой памятник Александру Дюма работы Доре до сих пор украшает Париж.

Но прежде всего Доре - великий мастер книжной иллюстрации. Это он создал книгу, которую в равной степени хочется и читать, и смотреть. Это он, с полным уважением и пониманием отнесясь к автору, рядом с ним поставил себя, абсолютно доверяя своей фантазии и своему прочтению произведения, вернее, своей вере в его достоверность. Его рисунки естественно "произрастали" на страницах текста и как бы логически его продолжали. Случалось, книга в дальнейшем без его рисунков уже не могла жить. "Я припоминаю", — говорил Доре. Феноменальная зрительная память, припоминание, соединенное с воображением (уже заранее художник математически представлял себе общую картину рисунка), композиционный дар и гениальная легкость штриха (не было случая, чтобы художник внес исправления в нарисованное) приносили желаемый результат.

Живописец-ремесленник, он создавал удивительно живописную графику. Особенно заметно это в сочных и сказочных романтических пейзажах, которыми полны иллюстрации к Ари-осто, Данте, Мильтону. Полна романтической загадочности серия рисунков к "Песне старого моряка". Красивый силуэт обледеневшего корабля возникает в глубине темной расщелины, как памятник Летучему Голландцу. В единое очаровывающее зрелище соединены: пугающе-привлекательный провал пропасти, седоватые живые льды, правильный круг радуги; могучая птица, распростершая крылья над мглой; изображение гордого корабля, растерзанно идущего навстречу буре... Совершенно иной Доре — в эпопее рисунков к "Дон-Кихоту".

С сострадательной нежностью он относится к своему герою. Мы видим Дон-Кихота после очередного избиения. Забинтованная голова утопает в подушке. Непострадавший глаз одиноко всматривается в мир с воспаленным любопытством и детским ожиданием. Сильные, изящные руки готовы схватить поводья верного Россинанта. А разве может оставить нас равнодушным Санчо Панса, трогательно прижимающийся к морде своего осла и роняющий крупные слезы?! Конечно, Доре увлекается сюжетом, его иллюстрации занимательно-повествовательны.

Ищущему психологический подтекст чего-то в будет не хватать. Но как прекрасны детали. Вот Дон-Кихот беседует с Санчо Пансой на сво-1 ем дворе. Бегло и выразительно повествует художник обо всех персонажах - от ребятишек до любопытствующего петуха. Даже каждого из восьми цыплят характеризует своя неповторимая поза. С видимым наслаждением иллюстрировал Доре "Гаргантюа и Пантагрюэля". Мы навсегда знаем: Гаргантюа, Пантагрюэль, Панург могут быть только такими, какими создал их художник, увидевший их глазами Рабле.

Доре смело вводит нас в атмосферу сказки, притчи, игры; находчиво воссоздает "быт и нравы" жителей великой книги. Удивляясь органичному соединению поэзии и сатиры, эту серию рисунков назвали поэмой уродливости. Вы, конечно, помните пир Гаргантюа: "...начинал с нескольких десятков окороков, с копченых бычьих языков, икры, колбасы и других навинопозывающих закусок... четверо слуг один за другим непрерывно кидали ему в рот полные лопаты горчицы..." Доре с наслаждением и удивлением очевидца изображает громадину Гаргантюа, который, радостно высунув язык, лижет горчицу, предвкушая жареного барашка, уместившегося у него на вилке. Счастье объедалы на лице Гаргантюа, умиление подобострастия — на лицах услужающих. И все же правда фантастических рисунков Доре иногда кажется нам слишком буквальной. Нам не хватает смятения Рабле, его вечного поиска истины, его нелюбви и страха Сорбонны. Лихорадочный бег Рабле среди виселиц и костров кажется несущественно мерцающей тенью. "Нет искусства без поэзии", — говорил Доре.

Об иллюстрациях к басням Лафонтена Александр Бенуа писал: "Все остроумие, вся его жизненная мудрость, вся его тонкая поэтичность..." Вот он читает Данте: Каков он был, о, как произнесу, Тот дикий лес, дремучий и грозящий, Чей давний ужас в памяти несу! Мы видим: Данте крадется по живому лесу, деревья тянутся к нам извивающимися щупальцами корней. Темные провалы-чащобы дышат страшно-привлекательной таинственностью. Доре и сам, вероятно, взволнованно замирал над своими рисунками... Данте с Вергилием стоят на самом краю такой одиноко-черной скалы, что кажется: мир здесь навсегда обрывается. Бесконечным змеем вьется по небу вихрь грешников...

То адский ветер, отдыха не зная,

Мчит сонмы душ среди окрестной мглы.

И мучит их, крутя и истязая...

Мы ощущаем, как у читающего художника рождается впечатление, как вспыхивает воображение — эта вспышка моментально возникает на бумаге, рисунок буквально взрывается. Вот перед нами изображение сражения двух рыцарей. Мы слышим грохот столкновения, чувствуем силу удара, улавливаем само мгновение сшибки копей, брони, людей... Доре называли последним романтиком.

Мы смотрим иллюстрации и перед нами возникает сказ, в котором возвышенная радость неотделима от возвышенной грусти, мажорное идет рука об руку с трагическим, а бытовая линия сюжета пересекается с таинственной. И при всем том ощущается саркастическая усмешка художника. Дар сатирика воспитался у Доре в "Журнале для всех". Известный французский рисовальщик и издатель Филиппон сказал пятнадцатилетнему рисовальщику, подведя к окну: "...ваша мастерская и ваши модели — на улицах столицы". Четыре года появлялись в журнале хлесткие и точные рисунки, высмеивающие парижских мещан и буржуа. Насмешливый глаз Доре всегда замечал самое характерное даже в обыденно-заурядной сценке. Вот появляется в местечке франт — художник изображает волну скепсиса, пренебрежения и все же всепобеждающего любопытства, исходящую от толстых уличных бездельников, завсегдатаев, мелких рантье; мастеров бильярда, рюмки и пустословия.

Великолепен своей демонстрацией типажей парижского общества "Парижский зверинец". Сгорбленные, мрачные "Крысы" — люди дна; "Рыси" — дельцы, готовые загрызть любого слабого; "Львицы" — светские хищницы. Ни один персонаж у Доре не теряет своей индивидуальности. Достаточно взглянуть хотя бы на "Интернациональный пунш", где помимо общей атмосферы лицемерия тщательно выписан шарж на каждого — очевидна гнусность каждого лица. После поездок в Англию и Испанию Доре создает серии рисунков, своеобразные записки путешественника. Мы воочию видим нищету и тяжкий труд лондонцев семидесятых годов прошлого столетия...В темном закоулке устроились нищие.

Тусклый фонарь освещает их тощие фигуры, бедную утварь, жалкие одеяния. Сумрак, в котором они живут, создает впечатление беспросветности, луч фонарика бежит по лицам — возможно, ищут преступника. И, наконец, в бесконечности замкнутых стен, выложенных унылыми кирпичами, по замкнутому кругу движутся заключенные. ...По вечерам двери ателье художника гостеприимно распахивались. Доре устраивал приемы и давал в своем ателье спектакли, играл для гостей на скрипке. Он был хлебосольным и гостеприимным хозяином.

Приходили гости — Ференц Лист, Полина Виардо, Аделина Патти, Гуно, Мейербер, Оффенбах, Эжен Сю, Александр Дюма, Теофиль Готье, Ипполит Тэн. Заходил и Виктор Гюго, которого художник особенно чтил. Он был бы счастлив, если бы знал, что впоследствии критики назовут его Виктором Гюго в области иллюстрации. ...Стремление позднего Доре к гигантизму как в иллюстрациях, так и в живописи прежде всего замечают карикатуристы. Они изображают его "механизированным романтиком" у картины, возносящейся над Парижем и достигающей облаков. Его фамилию переводят как dore — позолоченный. Но "Великий Доре" от этого не уменьшается.

Слава его гремит по всей Европе и достигает Петербурга. Впервые Доре знакомится с Россией, создавая "Историю святой Руси" — пятьсот ксилографии. Особенно досталось Николаю I. Мы видим императора грубо сколоченным, в огромных ботфортах, с малюсенькой головой, приветствующего своих абсолютно безголовых генералов. На "Большом бале во дворце" — море согнутых спин, океан раболепия, из которого нелепым гвоздем торчит император. Льстецы курят самодержцу фимиам, а самый отчаянноподдаиный подобострастно прильнул к сиятельному сапогу...

В 1866 году в России в издании книгопродавца и типографа М.О. Вольфа появляется великолепное издание. На обложке три известные тогдашнему просвещенному читателю фамилии: "Перро. Тургенев. Доре". Сказки Шарля Перро с иллюстрациями Доре были изданы в переводе Ивана Сергеевича Тургенева.

В 1874— 1879гг. с иллюстрациями Доре в том же петербургском издательстве выходит "Божественная комедия". Художнику предлагают иллюстрировать "Демона" и "Руслана и Людмилу". В России Доре как "дивный талант" признают сразу, хотя лестные слова эти были сказаны Репиным гораздо позже. "Смотреть на мир, как Бальзак", — возглашал художник. Его огромная заслуга в том, что он сумел посмотреть на мир еще и как Данте, Рабле, Сервантес, Мильтон. Жизнь Доре, его творчество убедительно свидетельствуют, что : — самое великое дарование не может обойтись без учения и воспитания; но и без необходимого, казалось бы, учения талант достигнет известных высот; — нельзя верить в свое творческое сверхмогущество; но только вера в бесконечность своего творческого "я" принесет удачу; — огромная работоспособность и энтузиазм приведут ч небывалым свершениям; но именно желание наработать побольше "сушит душу" художественных произведений; — отсутствие психологичности в творчестве приводит к бесстрастному бытописательству; но именно талантливое бытописательство имеет социальное значение, становится документом времени... Перечень взаимоисключающих положений можно было бы продолжить.

Таков противоречивый Доре, создавший огромный мир, восславляющий человека. 80 тысяч рисунков создано в течение сравнительно недолгой (Доре родился в 1832-м, а умер в 1883 году) жизни. Похоже, что заявление "Я проиллюстрирую все!" было для него достаточно программным и он мучился оттого, что не успевает сделать рисунки ко многим замечательным книгам. "Счастливчик" Доре на самом деле не часто испытывал счастье. Он, который и так работал каторжно, не слушает своего друга Ипполита Тэна, предостерегающего его от излишней плодовитости,— и все увеличивает объем работы. Но знаменитое "терпение вола" уже не выручает.

Словно предчувствуя скорый конец, художник создает мрачные иллюстрации к "Ворону" Эдгара По. До последних дней не оставляла его мысль, что остался не проиллюстрированный им Шекспир. Может быть, главное в успехе Доре — не выразительная легкость его рисунка, не трудолюбие, а то, что он всегда в своем творчестве оставался "маленьким Густавом", вечным ребенком.