Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

Главная Статьи Новости Лирика Ивана Бунина

Лирика Ивана Бунина

b_250_250_16777215_0___images_stories_foto_bunin.jpgКак известно, многие поэты писали (пишут) и прозу. Начинают то и другое, как правило, не одновременно, а лишь потом подключают этот более мощный, основательный жанр. Убедительные подтверждения сказанному вы найдете в любой литературе: Гете, Гюго, Киплинг, Э. По... Сразу и не сообразишь, кто же они по преимуществу — прозаики или поэты. Во всяком случае и то, и другое. А в русской литературе первые три имени, которые сразу приходят в голову, едва мы заговорим о поэтах, писавших прозу, это Пушкин, Лермонтов, Бунин.

Лишь после них мы начнем припоминать А. Белого, Ходасевича, Ф. Сологуба, Г. Иванова, Пастернака... Проза Бунина как бы затмила его же стихи. Но это только кажется. Пожимание плечами при упоминании Бунина-поэта, что последнее время позволяют себе иные самонадеянные критики, по меньшей мере легкомысленно. Бунинская поэзия давно обрела в русской словесности не только прочное, но и чрезвычайно важное место.

Он начал писать стихи на рубеже прихода новой поэзии, буквально перед нею. Он внутренне не принял ловых, а они его. Но он и сам был новым. Нет., не символистом, не акмеистом. Но новым.

Это уже не прежняя традиционная классика, не девятнадцатый век. Он даже повлиял на них — скажем, на Ахматову. Они многое взяли у него, не осознав этого. Они думали, что он только пейзажист, поначалу не заметив у него склонности к психологическому анализу. Но ведь и чисто пейзажная лирика, переставшая быть только фоном происходящего, а вышедшая в главные действующие лица, — это ведь тоже было своего рода открытием. Я уже упоминал однажды, как меня поразили в раннем детстве строчки, прочитанные мне моей матерью: Вспомни, как шумят березы, А за лесом, у межи, Ходят медленно и плавно Золотые волны ржи. Я долго не знал, чьи они.

Как быстро развилась в нем его редкостная наблюдательность! Грибы сошли, но крепко пахнет В оврагах сыростью грибной. И в том же стихотворении: И, убаюкан шагом конным, С отрадной грустью внемлю я. Как ветер звоном однотонным Гудит-поет в стволы ружья. Грусть грустью, но здесь и растущее ощущение тревоги. Замечателен свойственный русской лирике извечный мотив: изображение спящей женщины в ее трогательной беззащитнос-ги. Вспомним Фета: "На заре ты ее не буди". Там не просто сон, но целый сюжет: героиня спит на заре так сладко потому, что долго не спала «уiшла ввечеру».

И чем ярче играла луна, И чем громче свистал соловей, Все бледней становилась она, Сердце билось больней и больней. У Бунина ничего, казалось бы, не происходит, но картина еще пронзительней: Я к ней вошел в полночный час. Оно спала — луна сияла В ее окно, — и одеяла Светился спущенный атлас. Она лежала на спине, Нагие раздвоивши груди, — И тихо, как вода в сосуде, Стояла жизнь ее во сне. И ведь здесь сюжет тоже. Но мы не знаем, кто они: спящая женщина и он, вошедший к ней ночью. Изысканность, элегантность письма настраивают нас на особую торжественность.

Сон представляется нам в виде сосуда, в котором стоит жизнь. Но Бунин ведь не только такой, он и в стихах, и в прозе удивительно демократичен — в теме и в слове.

Я — простоя девка на баштане,

Он — рыбак, веселый человек.

Тонет белый парус на лимане,

Много видел он морей и рек.

Говорят, гречанки на Босфоре

Хороши... А я черна, худа.

Утопает белый парус в море —

Может, не вернется никогда.

Буду ждать в погоду, в непогоду...

Не дождусь — с баштана разочтусь,

Выйду к морю, брошу перстень в воду

И косою черной удавлюсь.

Стихотворение называется "Песня". Да, это типичная девичья песня, слова которой сочинены, как чаще всего случалось в России, мужчиной. Загадка — почему она не была положена на музыку, тем более что автор общался с превосходными композиторами.

Эта "Песня", как и полагается ей по жанру, дает некий обобщенный, почти уже ожидаемый образ героини и того, что случится с ней. А буквально рядом тоже стихи о женщине, но совсем о другой и потому совсем другие — бесконечно конкретные, тщательно проработанные, пронизанные сугубо индивидуальной болью. Одно из лучших стихотворений в русской поэзии — "Одиночество".

И ветер, и дождик, и мгла

Над холодной пустыней воды.

Здесь жизнь до весны умерла,

До весны опустели соды.

Я на даче один.

Мне темно За мольбертом, и дует в окно. Художник. Холод, темень, даже работать нельзя. Вчера ты была у меня, Но тебе уж тоскливо со мной. Под вечер ненастного дня Ты мне стала казаться женой... Что ж, прощай! Как-нибудь до весны Проживу и один - без жены...

Разрыв. До весны? Да нет, это навсегда. Сегодня идут без конца Те же,тучи - гряда за грядой. Твой след под дождем у крыльца Расплылся, налился водой. И мне больно глядеть одному В предвечернюю серую тьму.

Тоска смертная. И посмотрите, какие повторяются, нагнетаются слова: мгла, темно, ненастный день, серая тьма... А как же "след под дождем у крыльца", уже расплывшийся, все-таки виден? Он видится, помнится только зрением художника. Мне крикнуть хотелось вослед: "Воротись, я сроднился с тобой!" Однако он^не крикнул, удержался.

Крикнула через несколько лет Ахматова (помните, я говорил о влияниях?): Задыхаясь, я крикнула: "Шутка Все, что было. Уйдешь, я умру". У Бунина же вместо крика сказано: Но для женщины прошлого нет: Разлюбила — и стал ей чужой. Безжалостные, аналитичные слова. Здесь прекрасно написанные стихи, но рукой поэта водит уже и прозаик.

Этот мотив: легкость, с которой женщина может разлюбить и сделаться совершенно равнодушной, постоянен у Бунина. В другом стихотворении: "Она меня простила — и забыла". Поразительное понимание женской души. И концовка — ее знают едва ли не все: Что ж! Камин затоплю, буду пить... Хорошо бы собаку купить.

Воистину одиночество! У него есть еще стихотворение с таким же названием — в поэзии подобное случается. Это ведь через всю жизнь проходит. Но здесь уже не о своем одиночестве: "Худая компаньонка, иностранка"... Стихи в меру ироничны.

И в то же время — ведь ей плохо, ее жалко. И еще — наверное, саднит душу какое-то предчувствие. А компаньонка купается в холодном вечернем море, ждет, что кто-нибудь увидит ее, облепленную мокрым трико, играет с псом (помните предполагаемую собаку из первого "Одиночества"?). А между тем: На обрыве. Что возвышался сзади, в светлом небе, Чернела одинокая скамья...

Там постоял с раскрытой головою Писатель, пообедавший в гостях. Сигару покурил и, усмехнувшись, Подумал: "Полосатое трико Ее на зебру делало похожей". Не делает,а делало. В прошедшем времени. Он в этих белых стихах словно примеряет ее для будущей книги. И ведь писатель-то — он сам, Бунин, со своей фирменной наблюдательностью. Это подтверждается следующим стихотворением, написанным на другой день (он вдруг начинает датировать столь подробно — не хуже Блока).

В этих стихах и "ветер с Финляндии", и "к морю иду", и "вот и скамья и соломенный зонт,// дальше обрыв"... Все на месте. Это ведь тоже вполне психологическая картина. А. Твардовский в своем известном предисловии "О Бунине", восхищаясь подробнейшим бунинским знанием русской природы (подстепья), добавляет: "Но, понятно, если бы его изобразительные возможности ограничивались только этими, пусть самыми точными и артистичными картинами и штрихами, значение его было бы далеко от того, какое он приобрел в русской литературе. Человека с его радостями и страданиями как объект изображения ничто не может заменить в искусстве — никакая прелесть одного только предметно-чувственного мира, никакие "красоты природы" сами по себе". "Индивидуальность судьбы" — вот главное у Бунина, и в стихах, и в прозе.

У него нет стихов, где был бы описан, действовал какой-либо известный всем современник. Кроме одного. Стихотворение "Художник" наполнено такой психологической достоверностью, такой определенностью жизненных деталей, что сомнений не остается: оно — о Чехове. Мы знаем, с каким благоговением и почтительной нежностью относился к нему Бунин. Стихи о последнем, ялтинском, периоде Чехова написаны через четыре года после его смерти. Хрустя по крупной гальке, он прошел Покатый сад, взглянув по водоемам, Сел на скамью...

За новым белым домом Хребет Яйлы и близок и тяжел. Кто бывал в ауткинском доме и саду, знает, что и сейчас там ничего не изменилось, только дом не нов. Томясь от зноя, грифельный журавль Стоит в кусте. Опущена косица, Нога — кок трость... Он говорит: "Что, птица? Недурно бы на Волгу, в Ярославль!" Чувствуете? Бунин (да еще в стихах!) передает речь Чехова.

И ведь как достоверно! Он, улыбаясь, думает о том, Как будут выносить его — как сизы На жарком солнце траурные ризы, Как желт огонь, как бел на синем дом. А здесь он показывает Чехова-художника. Недаром стихи названы именно так. С крыльца с кадилом сходит толстый поп, Выводит хор... Журавль, пугаясь хора. Защелкает, взовьется от забора — И ну плясать и стукать клювом в гроб!

Последняя здесь строка, честно говоря, вызывает у меня сомнение в том, что именно так мог написать Чехов. Не потому ли Вуник не настаивает до конца и не называет прямо его имени? В груди першит. С шоссе несется пыль. Горячая, особенно сухая. Он снял пенсне и думает, перхая: "Да-с, водевиль...

Все прочее есть стиль. Обращаясь к поэзии Ивана Бунина, нельзя не назвать стихи о его путешествиях, о Востоке, огромных океанских пароходах, экзотике. Здесь он как-то странно сближается с Николаем Гумилевым. Но путешествия Бунина как бы исполнены большего комфорт*. Его роскошные строфы написаны в прохладных каютах, куда он удаляется с раскаленной палубы.

Не потому ли эти по сути дневниковые, путевые стихи отчетливо холодноваты. Совершенно очевидно, что его чувства гораздо живее среди родных равнин. Вот летний ливень, но Едва лишь добежим до чащи — Все стихнет... О, росистый куст! О, взор счастливый и блестящий И холодок покорных уст!

Не зря все-таки бежали. Вот он, Бунин. Или еще вечная тема, как бывает тема в музыке: Вот этот дом сто лет тому назад Был полон предками моими... Стихи называются "Дедушка в молодости". — и нынешний его внук сладко-мучительно восхищается дедом, понимает его, хочет жить его жизнью, войти в дом, где "как мелкий перламутр, беззвучно моль плывет". А особенно контрастно и трогательно сочетание весны и старости. "Вот и март", — думает поэт в "одном стихотворении.

В другом: А бабушка — в качалке, курит И думает: "Итак, уж март!.." У него старики часто курят. Перед сидящим в кресле — На столике, где чашка чаю стыла. Сигара нагоревшая струила Полоски голубого волокна. И в конце: Рос на сигаре пепел серый, Струился сладковатый аромат. А перед курящей бабушкой ("На Плющихе") — ...дым, ленивою куделью Сливаясь с светлой полосой, Синеет, тает... как за елью В далекой просеке весной.

Как он любит их и все это, уходящее, милое, то есть часть себя! Вряд ли у кого-нибудь еще в русской поэзии это выражено с такой силой. Не сразу перейдет оно в его прозу, но зато останется в ней до конца.

Константин ВАНШЕНКИН