Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

Главная Статьи Новости В ситуации свободы

В ситуации свободы

disput.jpgКак заноза застряла в памяти вступительная фраза из статьи нижегородской поэтессы Марины Щ.  Кулаковой: "На выпускных экзаменах 1993 года была среди прочих тема сочинения, которую вряд ли ожидали: "Слово о современной поэзии". Интересно, много ли учителей-словесников смогли бы написать что-нибудь по этому поводу?.." Повторяю ее, отнюдь не разделяя провокативное любопытство автора, — повторяю, поскольку и теперь ничего не изменилось: старшеклассники все так же оставляют прочерк, завидев в анкете вопрос о поэтах-современниках, а методисты завершают их список именами В.Высоцкого и Б. Слуцкого. Конечно, печать изредка предлагает материалы на заданную тему, но, даже изрядно попотев в разысканиях, учитель вряд ли обретет уверенную цельность и ясность. В лучшем случае можно собрать литературу об И. Бродском, в худшем — окончательно растеряться среди манифестов концептуализма, лингвопластики и пластилистики, уникализма... В специальных статьях сектор обзора, как правило, столь же узок, а круг идей и того беднее. С другой стороны, не осуществились пока и претензии начертать карту современной поэзии (один из подобных путеводителей — помянутое выступление М. Кулаковой в "Литературной газете" от 10 ноября 1993 года): нечеток масштаб, а значит, и величины, и расстояния — приблизительны.

Поэтому для начала попробуем выйти из пространства во время. "Поэзия вырождается", "поэзия в опасности" — все чаще и все громче восклицают сейчас критики и сами стихотворцы. А ведь каких-то шесть-семь лет назад они же предсказывали новый поэтический подъем. И было от чего надеяться — вдохновляла вера в скорое социально-нравственное обновление, в то, что гласность, открывающая фарватер для запрещенной литературы, наконец-то выправит свихнувшуюся шкалу ценностей. Перестройку поэты встретили по отработанному во времена "оттепели" сценарию - публицистикой. Отыскивая, а нередко и подхватывая из рук репортеров поразительные и вопиющие факты, стихотворцы стремились-усилить их общественный резонанс, однако эффект получался в основном пиротехнический. По крайней мере прозаические вставки в двух самых заметных произведениях того периода - поэмах "Фуку" Е. Евтушенко и "Ров" А. Вознесенского выглядели явно выразительней велеречивого рифмованного комментария к ним.

Но менялась поэзия тогда стремительно: уже в 1987 — 1988 годах, не без опоры на публикации из закрытых архивов Ахматовой и Твардовского, Слуцкого и Шала-мова, она стала пробиваться к таким исконным для себя, но утопленным в болотах принципам, как лирическая страсть, искренность, трагедийность и демократизм. Возвращение сопровождалось или стимулировалось освобождением от мифов, в которые упаковывались реальность и отдельный человек. Поэты старшего и среднего поколений погрузились в безотрадное прошлое, причем они оборачивались не только окрест — прежде всего на ^ себя, вот почему исторический пессимизм в их стихах неотделим от покаянных мотивов. Не констатируя, а содрогаясь под грузом открытия, А. Кушнер и Ю. Мориц в унисон повторяли: "История не учит ничему". И несколько иначе — с усталой, но все-таки горькой безнадежностью — Ю. Левитанский разглядел в свершившемся и настоящем всего лишь предысторию, которой, однако, нет конца: История — вся сплошь — задолго до. Живущие меж прошлым и грядущим, все тщимся заглянуть как можно дальше. За нами — тьма, и перед нами — тьма.

Так и живем меж тою тьмой и светом, на крохотном пространстве между ними — живем, как в ожидании Годо. И как ни жаль, о друг мой, но похоже, что мы с тобой живем на свете тоже задолго до, мой друг, задолго до. Особенно объемно и пронзительно выразил подобные настроения Г.Русаков. Он показал самый процесс "позднего взросления" — процесс длительный и проблематичный, когда годами "душа кукожится и неумело учится смелеть". Напрягая слух, лирический герой Русакова силится понять, что же произошло и что происходит, и его собственное восприятие событий — принципиально иное, нежели у певцов перестройки: Мне больно за зги открытья на выбор. Мне больно того, что мне нынче дано. Спасибо, что дали, конечно, спасибо...

Мне стыдно смелеть, если разрешено. Иное, поскольку напрягается и болит память ("Чем утешу я ровней моих..." и другие стихотворения, где возникает образ истории как долгого погрома). Иное, поскольку требуется немалое мужество, чтобы принять на себя родовое "худое наследство". Обретаемая свобода неизбежно оплачивается в творчестве Г.Русакова ценою одиночества. Бесприютно стоя перед провалом катастрофического времени, сгибаясь под ветром на просторах огромной страны, лирический герой переживает трагедию невостребованности, и потому его душа ищет родню — в отдалении, чтобы отдаление преодолеть, чтобы связать нити преемственности. Но несмотря на стоические усилия, он сам же их то и дело обрывает. Утрата "шестидесятнических" иллюзий, разорванное историческое сознание и беспощадное отношение к себе всколыхнули в современной лирике волну лермонтоских, блоковских и есенинских традиций.

Мотивы растерянности, одиночества, возмездия зазвучали в новых стихах М.Дудина и А.Межирова, Н.Панченко и В.Корнилова, А.Жигулина и В.Леоновича. Впрочем, чем дальше, тем чаще "поэзия последнего отчаяния" срывается — попросту срывается на крик. Как бы оправдывая его обстоятельствами, иногда рассуждают следующим образом: "Нужно иметь честность и отвагу, чтобы заявить, что перемены, в ком-то вызывающие восторг, для тебя лишь морок и кара,— читаешь в редакционном предисловии к подборкам двух заслуженные поэтесс. — Печатаем как искреннее свидетельство и мне; гозначительный документ". Но так можно аттестовать] реплику в очереди, и письмо в газету. Ужас от xaod разлома исключает в подобных публикациях чувство ной вины, автор принимает позу непогрешимого судьи. Или же, напротив, устав от треволнений он отмахивается ого существования (в этом ключе менялась, к примеру, лирика Ю.Мориц).

Поэты более молодые изначально (во всяком случае с виду) не были склонны драматизировать происходящее и серьезничать. "По словам В.Коркия, он и его сверстники смеются сквозь слезы своих предшественников" (ЛГ. 1992. №28). Вот характерный образчик — стихотворение Е.Бунимовича: Ты — отдельно, и Бог — отдельно. Называется: богадельня. На скамьях сидят старухи, не монашки, не богомолки, пионерки все, комсомолки, не берет никто на поруки... У Харона тут переправа, транспорт левый, о боже правый... -и примерно в том же духе и стиле пишут И.Иртеньев, Т.Кибиров, В.Друк... Узнаваемо?

Безусловно. Остроумно? Еще бы: такие каламбуры, такой прицельный лаконизм. Но что-то неприятно задевает, царапает. Смех, раздающийся сквозь чужие, а не свои (по Гоголю) слезы, звучит цинично. Отнюдь не всегда стоит искать в нем программное пренебрежение к жизни, но почти обязательно перед нами побочный продукт приоритетного внимания к слову. А ради красного словца не жалеют и родного отца.

Сегодняшняя ироническая поэзия чуть ли не цели-ком примыкает к постмодернизму, для которого все языки (газетный и разговорный, канцелярский и культурно-классический) равноценны, поскольку одинаково мертвы, но могут ожить в речи. Пародия здесь (особенно в таких течениях, как концептуализм, соц-арт) неизбежна {"О доблести, о подвигах, о славе КПСС на горестной земле..." — Т.Кибиров), но не самоцельна. Главная задача — воскресить слово, вернуть ему реальную ощутимость. Отсюда обилие стихов сугубо экспериментальных, создаваемых как бы в отсутствие автора (речевые потоки Вс. Некрасова, тасование фраз-карточек у Л.Рубинштейна, "пустотные стихи" Рыниконовой и многое другое). Мир, человек для постмодернистов нестабильны, раздроблены, поэтому анализ в их текстах преобладает над синтезом, фрагментарность над целостностью. И все же далеко не каждому удается сохранить абсолютную вне-иерархичность сознания, мину равнодушия, и тогда хотя бы обмолвкой, голосом, интонацией выдает себя простодушное детское удивление (образ юродивого в поэзии Д.А.Пригова) или затаенная грусть потерянного поколения (у Т.Кибирова), как-то примиряющая с его красным словцом, раз отец действительно промотавшийся.

Уже здесь напрашивается аналогия с творчеством рубежа эпох (в данном случае — сатириконовским и футуристическим). Как и тогда, поэзия реагирует на очевидное крушение просветительской веры в способность искусства исправлять нравы, переустраивать миры и на его одновременное художественное вырождение. Собственно, недовольство накапливалось давно: в эмигрантских публикациях, в отечественном андеграунде, но в нашей печати явно обозначилось лишь к началу 90-х годов. Наметился решительный поворот в поэзии от социальности к эстетике. Разделение на "левых" и "правых" совершается отныне не по идеологическому признаку, а по отношению к культуре.

Это, пожалуй, единственная объединяющая современный литературный процесс тенденция. В остальном — забытые за семьдесят лет цензурного контроля над писателями пестрота, разнообразие, многоцветье, Порой и  альманахах, журналах, в одной и той же книжке сосуществуют, соседствуют самые крайние авангардисты и столь же ортодоксальные традиционалисты. Обновление совершается через расширение - в оба предела — культурных горизонтов. Понятно, что дело дошло до откровенных стилизаций как игривых, маскарадных (выступления куртуазных маньеристов), так и убежденных, истовых (духовный стих). Понятно, отчего разноголосый контекст придает полемичность произведениям даже таких авторов, которые никогда не ввязывались в литературную борьбу. В отличие от Г. Русакова С. Липкин и И.Лиснянская, Ю.Кублановский и Б.Чичибабин преодолевают трагедию существования, но отнюдь не за счет "~ ненавистной им иронии.

Они ни от чего не отстраняются, обостренно переживают все мировые боли: У всех свои занятия И заработок свой, А я всех виноватее Пред ними и собой. (И. Лиснянская) Однако на боли не замыкаются, поскольку им ведом Свет. Это поэты "духовного опыта", как выразился Г. Померанц, или "духовной встречи", как уточнил он же, — опыта многолетнего и трудного, встречи и общения с субстанцией неизмеримо более значительной, нежели собственное "я": Если даже смертного я рода, Разве твой огонь во мне потух? Я не раб: Ты есть моя свобода, Жизнь, мысль, дух. (С. Липкин) Личное в подобных стихах стушевывается, но не исчезая, как у постмодернистов, отступающих перед абсурдностью окружающего, а входя в состав соборного чувства, которое роднит одного с каждым. Соответственно и слово сакрализуется здесь иначе, чем в экспериментальном творчестве, где оно возносится надо всем через внутреннее насыщение его божественным смыслом. Объединение поэтов вокруг высокого канона не означает нивелировки. В стиле Б. Чичибабина, например, естественно уживаются патетика и юмор, архаизмы и просторечия, аристократизм и демократизм {"Не дяди и тети, а Данте и Гете со мной в непробудном родстве"), Л. Миллер сосредоточенна, лаконична, тяготеет к афористичности, а Е. Рейн, наоборот, - к фабульному и предметному пространному развертыванию.

И все же они скорее созвучны, чем несхожи. В современной литературе поэты "духовной встречи" явно выделяются своей бескомпромиссной приверженностью общечеловеческим ценностям, гармонизацией противоречий {"Но жизнь — она и есть сладчайшая обуза" Л.Миллер). "Человек создан быть опорой другому, потому что ему самому нужна опора", — писал когда-то Н.Некрасов Л.Толстому. Именно из этого и сегодня исходят поэты-традиционалисты. Они открыты миру и необходимы ему, поскольку непринужденно являют культуру не только слова, но мысли и чувства. "Я выбираю общество, связанное с традицией, не забывающее о своих корнях, своей истории", — заявляет Е.Рейн, отчетливо не соглашаясь с теми, кто, подобно постмодернисту Л.Рубинштейну, "относится к традиции как к одной из реалий языка" — и только. Но у "творчества в каноне" собственные "продолжения достоинств". Ему угрожает опасность растворить лирику в молитве, а индивидуум — во всеобщности.

Вот еще почему важно обозревать современную поэзию не только по краям, но попытаться разглядеть и сердцевину. Скорее всего ее составляют нынешние сорокалетние: А. Еременко, А. Парщиков, И. Жданов, О. Седаково, С. Кекова. Склонные к интенсивным художественным исканиям чаще всего авангардистского толка и, с другой стороны, вовсе не равнодушные к миру, с которым связаны сложными, подчас конфликтными отношениями, они могут показаться маргинальными, но могут называться и центральными. Сорокалетним присущи объемное мироощущение, трагическое мировосприятие. Причем это не результат неожиданно свалившихся на голову открытий, как, например, у некоторых фронтовиков, - трагизм здесь экзистенциальный, даже метафизический. Времена и пространства в стихах уплотнены и загадочны. Их нельзя разъять, рассортировать, но невозможно и традиционно-автоматически истолковать - их предстоит разгадывать личным усилием: волевым, интеллектуальным.

Это сближает так называемый метареализм с символизмом. Сближает и извечно романтическое чувство неудовлетворения собой, сознание собственного несовершенства перед чудом природы: человеку "так много открыто, но недостает зрения, слуха, интеллекта, чтобы все это охватить и воспринять" (А. Парщиков). Видимо, отсюда неотвязный - творчестве И. Жданова мотив немоты. Безмолвен шум толпы, без голоса вода, молчат ведающие, немы звери и "музыка - бреду растеряла звуки". Безмолвна и душа, рассогласованная с миром. Сюжеты лирических книг Жданова и Еременко поэтому и отражают попытку восстановления связей в новом, разлаженном пространстве-времени. Для Еременко попытку безуспешную, поскольку он поминутно убеждается в фатальном поглощении природы цивилизацией ("Цветы не пахнут.

Пахнет самосвал", u черемуха за огородом, большая и белая, как водород" и т. п.). Поиск Жданова — более углубленный и более самоуглубленный — оставляет ему надежду: Не потому ли нацеленный в сердце укол всей родословной своей воскресает в тебе, взвесью цветов заливая пустующий дол, вестью племен отзываясь в пропащей судьбе. Это нельзя уберечь и нельзя утаить, не промотав немоту на избыток вестей. Значит, шагнуть — зто свежий родник отворить, значит, пойти — зто стать мироколицей всей. Эти строки сотканы из антитез, поскольку бытие катастрофично, но безысходность разрывает напряженно-волевая интонация, в которой реализуется порыв личности — порыв к познанию, действию, соединению одухотворенный мечтой превратить враждебные дали в родную околицу — "мироколицу". У других, разумеется, несколько иначе.

О.Седакова пишет, пожалуй, сдержанней, символизм ее поэзии сгущен и, может быть, несколько обезличен, пустынен. А.Парщикову ближе остальных постмодернистские кунштюки, и потому его тексты — особенно на фоне ждановских — статичны. А вот у С.Кековой метафизика духовного стиха почти всегда оживляется пронзительной лирической нотой. Циклы поэтессы переполнены смутными предчувствиями и ясной виной, стремлением преодолеть границы между эпохами и явлениями. Отдаю себе полный отчет, что картина бытования современной поэзии очерчена мною пунктирно, но в атмосфере открытого общества каждый волен и обязан заполнять ее по-своему. Важно было заострить саму проблему и дать начальную ориентировку.

Вот только отыскивать тексты из-за информационной децентрализации становится все трудней и трудней. Особенно если на помощь старшеклассникам не придет учитель, способный открыть то, что, возможно, окажется гораздо ближе его воспитанникам, чем ему самому. Одна из основных задач филологического образования — прививать навыки самостоятельного поиска, истолкования и оценки произведений. Прочность и гибкость таких навыков заметнее всего как раз при знакомстве с литературой текущей, репутации в которой далеко не бесспорны. К тому же это именно то основное пространство, где заинтересованный, разбуженный читатель продолжит плавание, уже свободное от учительской подсказки. Между тем уроки, посвященные современной прозе и поэзии, самой хронологией и программой отодвинутые на десерт, до сих пор проводятся впопыхах, если проводятся вообще. МОЖЕТ быть, разумнее рассматривать текущую литературу в ее непосредственном течении и в течение всего заключительного учебного года, формируя привычку следить за книжными и журнальными новинками.

Регулярными могли бы стать ученические сообщения о них, и среди прочих такие, как "Мой любимый поэт-современник", "Последний стихотворный сборник", "Стихи в журнале..." (кстати, это особенно интересно, если учесть, что в поэтическом отделе "Нового мира" или "Знамени", как правило, представлены авторы самых разных художественных направлений и манер). Тогда, вероятно, и не испытают растерянности те, кому предложат написать сочинение на тему, подобную "Слову о современной поэзии". г. Иваново

Сергей СТРАШНОВ