Литературный Журнал

Watch Законы умирают, книги - никогда. Эдвард Джордж БУЛВЕР-ЛИТТОН

Главная Статьи Новости «Война и мир» судьба личности…

«Война и мир» судьба личности…

voina-i-mir.jpgСтатья, которую мы сегодня начинаем печатать, любопытна не только глубокими и содержательными проникновениями в текст Толстого, но тем еще, что ее написала шестнадцатилетняя школьница, ученица 11-го класса московской общеобразовательной школы № 11. Имеет, наверное, значение, что Катины бабушка я дедушка — известные писатели, а мама — незаурядная художница. Но я знаком со многими писателями, со многими деятелями искусств и могу свидетельствовать, что в их семьях дети такой одаренности, как Катя, встречаются не чаще, чем в семьях любых других социальных групп.

Известный автопортрет Леонардо да Винчи с густой бородой и задумчивым взглядом, исполненным мощи и скорби, всякий раз заставляет меня вспомнить о другом великом человеке, принадлежащем уже Новому времени — о Толстом. И здесь не только неуловимое внешнее сходство и похожесть имен. Почему у Леонардо — создателя сложных механизмов, естествоиспытателя, великого живописца — возникла потребность писать простенькие сказочки с моралью? Откуда у Толстого этот универсальный возрожденческий разброс, стремление все постичь, все охватить, тяга к разнообразнейшим видам деятельности? На мой взгляд, Толстой и Леонардо — гении двух противоположно заряженных эпох. Человек Возрождения впервые осознает себя чем-то уникальным, единственным, неповторимым и ценным этой неповторимостью.

На маленьком кусочке земли, вырезанном природой в виде сапога, прогретом солнцем и омытом водами Средиземного моря, происходит чудо — рождается Личность. Рождается незаметно, в тайных муках культуры, в противоречиях, которые сейчас почти не видны за спокойными прекрасными лицами возрожденческих портретов. Эпоха Толстого и наша Эпоха — время кризиса Личности, истощения ее внутренних богатств. Личность лихорадочно ищет опоры: в коммунистических утопиях, в религии, в материальных благах, в прогрессе, в прошлом. Верный признак ее истощения — исчезновение стиля эпохи, внутри которого разные таланты, сохраняя свою неповторимость, все же подчиняются общей мелодии, как инструменты в оркестре.

Культура пестреет, мельчает, теряет лицо. Рождается что-то новое. Что — узнаем ли мы? Н.А. Бердяев говорит о грядущем Новом Средневековье... Толстой переживает и предугадывает опыт истории.

Он исследует тайники подсознания, погружается на такие глубины душевной жизни личности, на которых она приходит к самоотрицанию, размывается, перестает быть собой. Толстой весь разрываем противоречиями, столь близкими противоречиям Ренессанса; его тайна в противостоянии художника и мыслителя, чувства и разума, духа и плоти и о мучительном преодолении этого противостояния, которым явилось его творчество. В "Войне и мире" все эти противоречия, несколько уравновешивая друг друга, создают впечатление гармонии. Здесь Толстой решает для себя вопрос, быть или не быть личности, который сам он определяет как проблему свободы и необходимости. "Война и мир" — это зеркально отраженный Ренессанс. Идет обратный Возрождению процесс медленного, но неизбежного засасывания личности массой, стихией, роем, инстинктом, необходимостью. Великий путь, пройденный личностью с XIV века, замыкается.

Она возвращается туда, откуда вышла. Интересно прослеживать неожиданную перекличку идейной и художественной структур "Войны и мира" с мировосприятием Возрождения, находить при всех различиях точки соприкосновения. Главный нерв "Войны и мира" — неразрешенная судьба личности. Борьба за личность и против нее происходит тайно и явно на различных уровнях, в разных плоскостях. Вскрытию этой борьбы, этой напряженности, которая заслонена от нас яркими жизненными образами, созданными Толстым, посвящена моя работа. * * * Марсилио Фичино, известный философ Возрождения, считал, что человек, отличается от всех других форм жизни, как от животных, так и от ангелов, способностью заблуждаться.

Эта слабость возвышает нас и приближает к Богу. Не может не ошибаться тот, кто полагается на собственный разум. "Чтобы жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться..." — написал Толстой через 500 лет после Фичино. Андрей и Пьер бьются, путаются, ошибаются, пытаясь разрешить вечные вопросы жизни: "Что дурно? Что хорошо? Что надо любить, что ненавидеть? Для чего жить, и что такое я? Что такое жизнь, что смерть?

Какая сила управляет всем?" Их метания, вечный поиск, непрекращающаяся душевная работа — это печать избранности, признак одаренности и внутреннего благородства. * * * Мировоззрение Ренессанса признавало человека универсальным. В нем гармонизируются дух и плоть, примиряются чувство и разум. В нем уравниваются и приходят к согласию противоположные начала бытия. Слияние с Богом, к которому должен стремиться род людской, немыслимо без отказа от телесности, от земного, плотского начала, а значит, и от универсальности. А ведь универсальность, согласно тем же философам - Фичино и Пико делла Мирандола — приближает человека к Богу. Таков парадокс Возрождения. Способность к самосовершенствованию отличает людей от других существ.

Бессмертие ангелов предопределено, люди достигают его сами. Выходит, процесс достижения совершенства оказывается значительней самого совершенства, поиск истины — важней, чем истина? Пьер и Андрей принципиально не могут остановиться в своем поиске, удовольствоваться раз найденным объяснением тайн жизни и не искать другого. Пьер в общении с Платоном Каратаевым очищается и освежается, как будто выходит из "нравственной бани", но не может удовлетвориться народной мудростью, преподанной ему Платоном, идет дальше, ставит перед собой новые цели. Недаром сюжетная часть толстовской эпопеи заканчивается многоточием. Смысл и оправдание жизни Пьера ~ его искания, а не истина, которую он, может быть, и не найдет.

Да и не может быть одной абсолютной и обязательной для всех истины... Свобода самоопределения человека, толкающая его от одних ошибок и заблуждений к другим, — вот главная причина душевных скитаний героев. Этот "вечный двигатель" прекращает свою работу лишь со смертью. Другие герои, например Кутузов, полагаясь на инстинкт, действуют всегда безошибочно, ведут бессознательно-нравственную жизнь. Толстой спрашивает себя: какой из этих путей более подходит человеку, достоин его, соответствует его природе? — и не может найти однозначного ответа. * * * Возрожденческая вера Толстого в способность человека к самоформированию, самотворчеству, усовершенствованию своей души чувствуется в большинстве его произведений. Жизнерадостные, энергичные, свободные от тяжести первородного греха люди Возрождения чувствовали в себе огромный творческий потенциал и силы для его реализации. Они считали, что могут вылепить из себя все что угодно.

Понятие "натура", ограничивающее возможности человека, не принималось в расчет. "Толстой верит, что достаточно осознать истинный закон жизни, чтобы осуществить его. Иррационального источника зла он не видит", — пишет Н.А. Бердяев. Конечно, Толстой принадлежит Новому времени с его сложными, зачастую неразрешимыми противоречиями и не может не ощущать таинственную непредсказуемую силу, давящую на человека, преграждающую путь к самосовершенствованию, не дающую ему свободно раскрыться, управляющую его судьбой. Однако "иррационально-волевой источник зла", таящийся в душе человека и подтачивающий его изнутри, оказался вне поля зрения писателя. Толстой верит в возможность полного перерождения, абсолютного обновления личности, в безграничность ее возможностей. Но сила жизни, загадочная, безличная и неумолимая воля провидения, которую открыл и исследовал автор "Войны и мира", сильнее воли отдельного человека.

Она давит на него извне, безжалостно ставит на свое место, дает понять, что "его колея давно пробита, определена предвечно, и что как он ни вертись, он будет тем, чем были все в его положении". Писатель признает власть "породы", склада характера над поведением и судьбой героев, но он уверен, что можно побороть свою натуру, тогда как противиться воле провидения не имеет смысла. * * * Н.Н. Страхов назвал главной мыслью "Войны и мира" некую "таинственную глубину жизни", которую сам автор определяет то как совокупность всех людских произволов, то как что-то загадочное, действующее вопреки желаниям людей (например, казнь поджигателей в захваченной французами Москве отвратительна всем, вплоть до исполнителей приговора), то как прозаическую силу "обстановки, общества". Я позволю себе изменить определение Н.Н. Страхова и в дальнейшем буду употреблять другой термин: сила жизни, подчеркивающий активность, динамику этой таинственной субстанции.

Сила эта стихийна и иррациональна. Она воздействует на человека через безошибочный телесный или нравственный инстинкт. Личность борется с ней, и в этой борьбе свободы с необходимостью, частного с общим, безликим, неумолимо-безжалостным, в этом горячем споре живой, мыслящей и страдающей души с предопределенностью и заключается, как я уже говорила, то напряжение, которым наполнена эпопея Толстого. Этот же конфликт автор старается разрешить в философских отступлениях. Он приходит к компромиссу между свободой и несвободой человека, к возрожденческому примирению, синтезу двух противоположностей.

Человек, по мнению Толстого, раскрепощен в узком пространстве своей личной жизни, но в качестве участника общественной он несвободен, подчинен могучим силам, движущим бытие. Однако Болконские и Безухов не могут с этим смириться. Пусть они слабы и смешны в своем сопротивлении мощному потоку времени и неведомым разрушающим либо созидающим силам истории, но зато осознанно делают свой выбор. * * * В дневнике за 1863 год Толстой определил ум как "способность отклоняться от инстинкта и соображать эти отклонения". Личность в своей борьбе с таинственней силой жизни полагается на ум. Ум борется с ИНСТИНКТОМ И терпит поражение за поражением. Но победа бессознательного над разумным не окончательна, не полна. Колебания Пьера между инстинктом Каратаева и разумом Болконского — это и колебания самого автора. * * * Одной из основных идей, на которые, как бусины, нанизываются пестрые сцены "Войны и мира", является идея развенчания "шахматной игры" разума, так как постижение жизни умом, считает Толстой, заведомо невозможно.

Но и это развенчание не безоговорочно и подлежит обжалованию. Автор чувствует, что оно справедливо лишь отчасти. Понятие "ум" ("разум") в лексике "Войны и мира" почти тождественно понятию "личность", а чувства в конечном итоге сводятся к инстинкту. Они не характеризуют человека, а, наоборот, как бы обезличивают его, подчиняют общим законам жизни, растворяют в море бытия; тогда как разум выделяет личность из массы и противопоставляет ее миру, воспринимает жизнь активно, как материал для деятельности. Он, как и сама индивидуальность, имеет границы.

Инстинкт же ~ это орудие, с помощью которого сила жизни управляет всеми живыми существами, и он беспределен, как мир.

* * * Аналитическое мышление, считает Толстой, построено на компромиссах, натяжках, неправомерных обобщениях и искусственных классификациях. Наука имеет право на существование, когда не выходит из своей области, не пытается воздействовать на жизнь, перетолковывать ее явления. Исходя из этого, Толстой принципиально отрицает историю, военную стратегию и медицину как науки, приносящие пользу.

* * * Ни один герой "Войны и мира" не может утвердить что-то новое при помощи разума. Познание истины Пьером, Андреем, Наташей, Марьей и другими происходит через внезапное озарение, страдание или опыт. Самые ценные духовные открытия героев делаются бессознательно.

* * * Ростовы и Болконские — две разные ветви, две различные традиции русского дворянства. Болконские, издавна близкие к пружинам власти, управляющим государственным механизмом, принадлежавшие некогда к высшим дипломатическим, административным и военным кругам, еще с конца XVIII века стали вести замкнутый, уединенный образ жизни в своем лысогорском поместье.

Однако по самому складу они остались государственными деятелями. Ростовы — простое, добродушное, провинциальное по своей сути семейство, наподобие Лариных, тесно связанное с деревней и "сохраняющее весь строй, все предания русской жизни" (Н.Н. Страхов). В этих семьях воплотились два коренных противоположных человеческих типа, два разных отношения к жизни. Современные психологи назвали бы Болконских с их богатым внутренним миром и духовным аристократизмом ярко выраженными интравертами, а непосредственных, жизнерадостных Ростовых — экстравертами. Ростовы воспринимают мир во всем его многообразии, однако не пытаются анализировать его, они просто одарены чуткостью и эмоциональностью. Не случайно все семейство глубоко проникается музыкой — искусством, обращенным прежде всего к чувствам человека.

Болконские смотрят на жизнь через свою нравственно-интеллектуальную призму. Они духовны, тогда как Ростовы душевны. Они стремятся преобразовать жизнь в отличие от Ростовых, подчиняющихся ее течению. Они более принадлежат культуре, в то время как Ростовы — природе. Они все время рвутся вверх, к небу; их душам тесно в земной оболочке. "На лице ее выступило строгое выражение затаенного высокого страдания души, тяготящейся телом", — пишет Толстой о Марье (Л.Н. Толстой. 1981. т. 7, 303).

Ростовы живут на земле. Если Болконским грозит отдаление от живой жизни, уход в свои духовные миры, то Ростовым — поглощение материальностью, бытом. Любовь спасает Наташу и Марью от обеих крайностей: первую она возвышает, одухотворяет, вторую приобщает к земным волнениям, радостям и заботам; но у их братьев фамильные склонности выражены резче. В конечном итоге не будет преувеличением сказать, что Болконские живут разумом, а Ростовы — инстинктом.

*** Мировосприятие Ренессанса не противопоставляло внешнюю и внутреннюю жизнь человека, созерцание и деятельность, теорию и практику. Духовность человека Возрождения направлена и к Богу, и к миру. Ему показались бы странными горестные мысли Фауста: Бог, обитающий в груди моей, Влияет только на мое сознанье.

На внешний мир, на общий ход вещей Не простирается его влиянье. Он не понял бы противоречий души Гамлета: Что благородней духом — покоряться Пращам и стрелам яростной судьбы Иль, ополчась на море смут, сразить их Противоборством?.. В юношеском дневнике Толстой определяет цель жизни очень близко философии Возрождения, как "всевозможное способствование всестороннему развитию всего существующего". Собственное развитие и способствование совершенствованию мира образуют здесь нерасторжимое целое. Достаточно прочесть программу деятельности, составленную для себя молодым Толстым (в нее вошли изучение сельского хозяйства и занятия живописью, овладение иностранными языками и штудирование юридических наук, совершенствование в музыке и в практической медицине), чтобы заметить истинно возрожденческую тягу к универсальности, возрожденческую веру в возможность гармонического, всестороннего развития. Толстому удалось осуществить далеко не все намеченное, и героям "Войны и мира", как, впрочем, и более ранних произведений, уже известно мучительное противоречие между душой и "общим ходом вещей", желаниями и обстоятельствами. Андрей Болконский бездействует лучшую пору своей жизни (сперва он поглощен мишурой военной славы, потом погружается в светскую придворную жизнь, которая, по Толстому, и не жизнь вовсе,  ее отражение, отголосок; счастливую пору влюбленности в Наташу проводит, путешествуя по Европе), но в периоды опустошения, душевного паралича работает много и с большой отдачей: читает, пишет, обустраивает быт своих крестьян; став полковым командиром, заботится о солдатах и офицерах.

В это время он уходит в себя, покоряется таинственной силе жизни, работает как бы по инерции, а потому на редкость плодотворно. Этот парадокс — следствие толстовской веры в то, что личность не может выразить себя в истории, в общественной жизни. Ограничив свободу человека его внутренним миром, Толстой отчасти снимает много лет питавшее русскую литературу противоречие между мыслью и волей, воображением и действием. Еще Фет заметил, что Андрей, несмотря на все его душевные качества, на войне не нужен. О Пьере и говорить нечего: его философская мечтательная натура не приспособлена ни к какой практической деятельности. Но, читая "Войну и мир", мы не только не осуждаем их за бездействие, но и не замечаем его: интерес повествования сосредоточен на внутренней деятельности героев. Николай Ростов в гораздо большей степени "материал истории", полезный член общества, чем Андрей и Пьер, потому что он не задумывается.

Пожертвовав своей личностью, он приобрел взамен покой и преуспеяние. Чтобы уподобиться ему, Пьеру и Андрею пришлось бы отказаться от лучшей части своего духовного мира. Однако полные жизни образы, созданные писателем, не укладываются в очерченные для них границы. Болконский и Безухов стремятся творчески участвовать в истории вопреки воле самого Толстого, считающего, что они не имеют "тех недостатков, которые нужны для того, чтобы оставить следы на страницах летописей". Конфликт автора с героями временами сквозит за кулисами действия, разворачивающегося в эпопее. * * * "...надлежащее число фигур придает ей (истории. — Е.В.) немало достоинства. Все же я не одобряю в истории одиноких фигур, не одобряю, однако, и некоего обилия, лишенного достоинства.

Но разнообразие всегда радовало во всякой истории", — пишет Леон Баггиста Аль-берти в трактате "О живописи". Л.М.Баткин отмечает, что слово "разнообразие", часто употреблявшееся писателями Возрождения, имело тогда совсем иной смысл, чем теперь. Оно примиряло противоположные понятия "обилие" и "одиночество", служило как бы мостом между средневековой ориентацией на общность, множественность, массу и обостренным интересом к личному, особенному, индивидуальному, присущим Новому времени. В средние века человек самоутверждался, становясь орудием чего-то высшего, божественного, растворялся в общем. Человек Нового времени самоутверждается, доказывая свое право на единственность, неповторимость и противопоставляя себя миру.

Утверждение самоценной личности, выделение ее из массы составляет пафос и своеобразие эпохи Возрождения. У Толстого происходит обратный процесс — засасывание индивидуальности роем. Само слово "рой" выбрано писателем, чтобы заострить проблему, привлечь к ней наше внимание. Толстой отнимает у человека титул творца истории, отдает этот титул народу, а затем возвращает, говоря, что деятельность нации необходимо рассматривать как деятельность каждого принадлежащего к ней человека. Казалось бы, какая разница?

Но суть в том, что, отрицая право личности творить историю, писатель признает его уже не за личностью, а за безвольной, покорной частичкой роя.

В то же время Андрей, Пьер, а иногда и другие герои стремятся вырваться из массы, выйти из слепого повиновения стихийной силе, утвердиться наперекор воле провидения. Не случайно Наполеон притягивает и завораживает их: на расстоянии он кажется личностью, самоутвердившейся в истории, всадником, оседлавшим и пришпорившим провидение. Однако Толстой уверен, что сама установка воздействия личности "на внешний мир, на общий ход вещей" ложна. Внешне человек закабален, духовно — свободен. Впрочем, тут же писатель вступает в спор с самим собой, говоря о способности Кутузова и Багратиона влиять на дух армии, упоминает о возможности одному человеку изменить ход битвы, казалось бы, предопределенной провидением.

Вопрос о деятельности или недеянии, самоусовершенствовании или совершенствовании мира, о внешнем, зависящем от конкретных перипетий, или внутреннем, определяемом душевным состоянием счастье, остается неразрешенным.

"Война и мир" пестрит сотнями лиц и фигур, шумит сотнями голосов. Лавина образов обрушивается на читателя, не дает детально вглядеться в каждый из них; обилие героев лишает каждого в отдельности достоинства, как выразился бы Альберта. В этих экстремальных условиях всякому персонажу важней всего выделиться из толпы, обратить на себя внимание. Отсюда и такая особенность "Войны и мира": изображение и характеристика самого малого участника действия через интересную, запоминающуюся черту. Эта черта как бы кричит: "Вот я! Смотрите на меня!"; заявляет право на неповторимость, единственность, выделяет ее обладателя из сумятицы образов и хотя бы на мгновение "выталкивает его на поверхность", привлекая наше внимание.

Разумеется, речь идет о бесчисленных второстепенных и эпизодических персонажах, сливающихся в конце концов в единый фон повествования. * * * В классическом виде конфликт личности и роя мы можем увидеть в многочисленных описаниях армии, этого огромного организма, состоящего из тысяч отдельных — человеческих. Строгая армейская дисциплина наиболее выразительно демонстрирует степень зависимости человека от внешних сил. И, конечно, армия, как сила, определяющая ход событий в военное время, привлекает к себе пристальный, исследующий взгляд Толстого. Прежде всего писателя интересует монолитность массы военных, спаянных общим настроением — "духом войска", который с одной стороны складывается из настроения всех, с другой — определяет настроение каждого. Вопрос о том, чтб же управляет духом войска, остается не разрешенным полностью. Толстой то приписывает власть над ним Провидению, то говорит, что в бою один человек может управлять волей возбужденной массы людей и что заслуга Кутузова состояла в поддержании духа войска, решающего исход сражений.

Толстой называет лица солдат однообразно-разнообразными. Значит, кроме того, что их объединяет, писателя интересует и характерное, присущее каждому солдату и офицеру. Ведь в каждом общее настроение выражается по-своему, не так, как в других, в каждом по-особенному отражается и переосмысливается окружающий мир. Вспомним, как образно и необычно Тушин воспринимает Шенграбенское сражение, как Несвицкому движущееся по мосту войско кажется рекой. Тем сильнее контраст внутренней свободы военного и его внешней зависимости. Тем большее напряжение мы чувствуем в сочетании двух противоположных по значению слов ("однообразные" и "разнообразные"), так, казалось бы, непринужденно написанном Толстым. Николай чувствует себя ничтожной частицей армии и вместе с тем гордится своей принадлежностью к этому стройному, могучему организму.

Армия и подавляет, и возвышает его одновременно. Подытоживая все это, можно сказать, что человек утверждается у Толстого двояко: с одной стороны - путем приобщения к могущественному и стройному целому, а с другой - посредством заявления о своей конкретности, независимости. *** В каждом герое Толстой ценит и подчеркивает то, что в нем есть своеобразного, неповторимого (губку Лизы, голос старика Болконского, глаза и походку Марьи, тонкую шею Верещагина, "волосатость" Денисова). В Кутузове, этом воплощении народной воли, индивидуальность сведена до минимума. В Каратаеве же начисто отсутствует характерное, это антиличность, отрицающая все, что так дорого Толстому в других героях. Каратаев целиком придуман, "сконструирован" писателем, в нем нет жизненности, достоверности остальных персонажей. *** Героев "Войны и мира" я бы разделила на четыре группы.

В первой, самой малочисленной, Андрей, Пьер и Марья. Это группа наиболее глубокого психологического проникновения, потому что принадлежащие к ней лица противоречивы и многогранны. Они живут своим духовным миром и либо вступают в конфликт с таинственной силой жизни, либо, как Марья, становятся выше нее. Характеры второй группы (Ростовы, Ахро-симовы, Денисов, Кутузов и другие) более цельны, наивны, непосредственны. Здесь представляется меньше пищи для психологического анализа.

Герои подчиняются упомянутой силе, но сохраняют характерность, принадлежат к дворянской среде и потому близки писателю. Третья группа — народ, который как бы составляет одно целое с таинственной силой жизни. Возможность психологического анализа здесь исключена. Герои четвертой группы живут фальшивой, неестественной жизнью. Их Психология Толстому не интересна, поэтому описание здесь ограничивается меткой уничижительной характеристикой. *** "Божественное благо возвышается надо всем и, рассеянное повсюду, обретается во всем" (Пико делла Мирандола).

Земное и небесное в философии Возрождения тянутся друг к Другу, почти сливаются. Бог Ренессанса противоречив: Он над миром, вне мира; Он же пронизывает жизнь, проникает во все, одухотворяет материю. В "Войне и мире" Бог по-возрожденчески многолик. Болконские тянутся к небесному, духовному Богу; Ростовы — к Богу земному, растворенному в жизни, почти сливающемуся с провидении ем. Христианский Бог-личностпь — Бог Марьи и Баздеева — заинтересован в их нравственной жизни, вникает в их чувства, его печалят грехи людей, радует праведность. Перед Лицом Бога-абсолюта, открывшегося князю Андрею сперва в облике торжественно-спокойного, равнодушного неба, а затем через светлую, сглаживающую все противоречия любовь, жизнь теряет значение, тогда как Бог-бытие Каратаева, напротив, одухотворяет все землю своей любовью.

Трансцендентный Бог-абсолют и имманентный, прикованный к земному, материальному Бог-бытие... Их объединяет лишь то, что оба подавляют своей мощью личность, почти отрицают ее право на существование, растворяют в себе. Не случайно Пьер и Андрей познают Бога через телесное страдание: страдающий человек чувствует себя маленьким, хрупким, ничтожным. * * * Пьер и Андрей ищут счастье, гармонию души с миром. Для этого они должны плыть по течению жизни, подчинять свои ритмы ее ритмам. А не наоборот. В поздних вещах Толстой приходит к противоположному взгляду: человек может по своему усмотрению переделывать жизнь, придавать ей форму, как податливой глине.

Герои "Войны и мира" ищут счастья в себе, поздний Толстой — в устройстве внешнего, материального мира. * * * В "Войне и мире" Толстой счищает кожуру лицемерия, которой обросли человеческие отношения. Он вводит нас за кулисы светской жизни, где корыстные и тщеславные намерения облачаются в костюмы добродетели. "Мир явлений, обманчивых, как слой румян", мир отлакированных условностей унижает и уничтожает личность. Штабы и светские салоны — это сгусток кажущегося, театрального; но ведь искусственное в разной степени наполняет и повседневную жизнь всех людей. Это и недосказанности, и подразумевание под одним другого, и намеки, и кокетство, и хамелеонская особенность человека быть разным с разными людьми. Толстой-моралист считает такие условности человеческого поведения неискренностью, неестественностью, но Толстому художнику и психологу они глубоко интересны. Это как бы шкату. чКи, в которые спрятаны человеческие души, i i подбирание ключей к этим шкатулочкам, обнажение того естественного, что скрывается за фальшивым, живописание неимоверного сплава искренности и притворства в одном человеке составляет главную прелесть толстовского анализа. Крестьяне в глазах Толстого полностью естественны, их цельные характеры делают психологический анализ почти невозможным.

Притворство и фальшь очень близки к театральности, игре, которые в свою очередь сливаются с игрой воображения, фантазией. И все это, сплетаясь так, что трудно отличить одно от другого, образует неповторимые характеры. Таким образом, фальшь в чистом виде убивает личность (Борис Друбецкой, князь Василий), но и полная естественность, "природность" обедняют ее. Нельзя сказать, что Наташа — цельный характер: она многолика, изменчива, всегда в движении, живет одновременно в разных придуманных мирах, говорит о себе в третьем лице: "Как она мила!" — подобно Алисе из книги Льиса Кэрролла. Единственный абсолютно цельный характер — Каратаев, лишенный вкусов, привязанностей и увлечений.

Толстой придал яркость и конкретность борьбе фальши и естественности в душах героев, использовав оригинальный прием — введение французского языка. Французские фразы уверенно и бойко врываются в русский текст, захватывают целые страницы. Они не только помогают воссоздать дух эпохи, выразить французский склад мысли, но сразу как бы становятся орудием лицемерия. Большая часть того, что говорится с позой, задней мыслью, самолюбованием, говорится по-французски. Французские слова, как фальшивые ассигнации, пущенные в ход Наполеоном, пытаются претендовать на ценность настоящих купюр. Пьер и Андрей постепенно избавляются от французского языка, как от дурной наклонности. Наташа и Марья в романе практически никогда не употребляют его.

Русские и французские слова перемешиваются, сталкиваются в речи людей, калеча и уродуя друг друга, как русские и французские солдаты при Бородино. За этими словами два разных склада мышления, два противоположных отношения к жизни... * * * Герои "Войны и мира" живут настоящей либо ненастоящей жизнью. Середины нет. ^Ду-ховный поиск Болконских, полнота жизни и душевная щедрость Ростовых, стремление к нравственному совершенству Пьера, безграничная любовь, наполняющая все существо Каратаева, героизм солдат и их жалость к пленным французам, твердое спокойствие Кутузова — все это признаки настоящей жизни. Чтобы жить по-настоящему, надо любить и страдать. Без любви и страдания нет жизни — вот нравственная доминанта "Войны и мира". На страницах эпопеи, как в жизни, сталкиваются истинный и ложный патриотизм, возникают настоящие и ненастоящие семьи, сопоставляются истинные (Бородино) и фальшивые (Тильзитский мир) исторические события, искренние и неискренние отношения между людьми; описывается настоящая помощь крестьянам Андрея и Николая и безрезультатная благотворительность Пьера. Ненастоящим становится для Толстого всякое стремление нарушить естественный ход событий. * * * Плотское влечение Элен и Пьера более нормально, чем окружающая их бутафорская жизнь высшего света.

Это все же проявление природы Поэтому оно описывается Толстым с симпатией: "Среди тех ничтожно-мелких искусственных интересов, которые связывали это общество, попало простое чувство: стремление красивых и здоровых молодых мужчины и женщины друг к другу. И это человеческое чувство подавило все и парило над всем их искусственным лепетом". (Л Н Тп.^й 1Q70 - д Но это чувство не выдержало испытание временем именно потому, что было плотским, неодухотворенным. По этой же причине оказалось безнравственным и влечение Наташи к Анатолю.

Самообман — один из видов фальши — описан в "Войне и мире" во всем его многообразии. Иногда сознание подделывается под уже совершившиеся события и создает иллюзию свободы. Другой раз подсознательный страх заставляет людей отвернуться от тяжелого, не думать о приближающейся опасности, а наслаждаться радостями жизни. Подчас самообман выражается в отрицании произошедшего. Пьер после расстрела Каратаева и старик Болконский, узнавший из письма сына о приближении французов, отказываются воспринять случившееся. Тот же Пьер чувствует фальшь в масонских обрядах, но боится разрушить свои иллюзии. Вера в идеалы "вольных каменщиков" становится для него на время ложью во спасение, без которой жизнь лишилась бы смысла.

Николай в Тильэн-те начинает задумываться о кричащих противоречиях жизни, ее ложной мишуре, ее невидимых страданиях, но какое-то "чувство самосохранения" заставляв его сказать себе, что он не имеет права рассуждать. Умение преодолеть самообман делает личность личностью. Николай не может перешагнуть рубеж, поставленный ему жизнью, и перестает быть индивидуальностью в полном смысле слова. *** "У кого в душе так непоколебимо это мерило добра и зла, чтобы он мог мерить им бегущие запутанные факты? У кого так велик ум, чтоб хотя в неподвижном прошедшем обнять все факты и свесить их?" -спрашивает Толстой в "Люцерне" и... осуществляет это в "Войне и мире". С высоты своего всеведения он судит героев, отделяет зерна от плевел, постоянно держит под контролем нравственную сторону описываемых событий. Эта оценка сквозит между строк (она в большинстве случаев дается не впрямую, а через деталь облика, поведения или через речь самого героя), а потому производит на читателя сильнейшее впечатление.

Бывает, что критика персонажа заключена в мимолетной интонации или неприметном эпитете, а иногда из намека вырастает в окончательный приговор (в случае с Борисом), подчас высказывается полностью- при первом же появлении (например, князь Василий). *** Толстой смотрит на своих героев сверху и как бы в увеличительное стекло. Автор "Войны й мира" наделен полномочиями Бога: он создает характеры, определяет судьбы, проникает в скрытые замыслы, оценивает "мерилом добра и зла" монументальные исторические события и ничтожные подробности жизни людей, награждает счастьем тех героев, которые его заслужили... *** В черновой редакции пролога к "Войне и миру" Толстой написал: "...читатели художественные, те, суд которых дороже мне всех... между строками, не рассуждая, прочтут все то, что я писал в рассуждениях, и чего бы не писал, если бы все читатели были такие. Перед этими читателями я чувствую себя виноватым за то, что я уродовал свою книгу, вставляя туда рассуждения"... О чем говорит здесь писатель? Во-первых, он утверждает, что художник и философ в "Войне и мире" едины, что они творят в полном согласии и что теория полностью воплощена в художественных образах. Во-вторых, признает, что философские вставки в произведении не нужны, и перекладывает вину за появление рассуждений на непонятливого читателя, тогда как хорошо известна необычайная смелость Толстого, творившего, не считаясь с тем, что подумают о его стиле.

В-третьих, писатель не признает философа полноправным соавтором "Войны и мира" и безусловное первенство отдает художнику. Таким образом, за видимым единством Толстого-художника и Толстого-философа проглядывает вполне реальный конфликт. Камнем преткновения опять становится личность. Художник часто неосознанно предстает в роли защитника: вступается за нее, доказывая ценность и независимость индивидуальности. Философ, обвинитель, старается отнять у нее свободу, как незаконно присвоенную собственность, и подчинить рою. Судья так и не вынес окончательного приговора. *** Толстой-художник создал больше, чем собирался создать Толстой-философ. Художественный образ по своей природе шире и глубже его философской интерпретации, так как допускает возможность разных толкований.

Толстой-художник создал монументальную многофигурную историческую картину, оживленную импрессионистическими бликами настроений, мыслей, чувств героев, которую не мог адекватно обобщить Толстой-философ, хотя она была во многом написана по его замыслу. *** Особенность Возрождения - стремление слить противоречивые, даже взаимоисключающие начала в единое гармоническое целое. Отсюда слабость философского абстрактного мышления. Искусству легче достичь такого синтеза в образном, интуитивном изображении мира. Это удивительно верно и по отношению к Толстому. Противоречия, остающиеся почти произведения, ясно проступают в теоретической части. *** Но все же конфликт философа и художника в "Войне и мире" - это конфликт внутри одного целого. Окончательного разрыва не произошло.

Андрей Белый сказал о Толстом: "...в проповеди он художник, в художественном творчестве -мудрец". И это действительно так. Философская часть написана очень живо, образно, иллюстрирована запоминающимися выразительными сопоставлениями. Чего стоит, например, сравнение гения с бараном, а истории с паровозом! В то же время философские воззрения Толстого пронизывают художественную ткань произведения. Два способа мышления - образный и логический - здесь вступают в диалог, просвечивают, пульсируют друг в друге. Рассмотрим это на конкретном примере.

Наташа должна была изменить князю Андрею. Почему? Потому что так было предопределено. Множество незначительных причин в сумме дали факт, ни одну из них нельзя назвать главной, но не будь хотя бы одной - и ничего бы не произошло. Андрей решает отложить свадьбу на год. У Наташи жизнелюбивый, эмоциональный характер.

Ей досадно, что любовь из-за разлуки пропадает впустую. Старый граф отправляется в Москву продавать дом и покупать приданое Наташе. Графиня, мать Наташи, поверенная ее сердечных дел, остается из-за болезни в имении. Ахросимова покупает Наташе билеты в театр. Наташа идет туда против воли, чтобы не огорчить ее. Ана-толь замечает Наташу и знакомится с ней...

Здесь Толстой иллюстрирует свои взгляды на историю в миниатюре, на примере человеческой судьбы. События накладываются одно на другое, сталкиваются отдельные "произволы" (Наташи, Андрея, Ахросимовой, графа и графини Ростовых, Анатоля, Элен) и сливаются, покоряясь одному общему и независимому от них произволу провидения. *** "Сочинение это - прежде всего картина. Количество ярких красок, употребленных автором в дело, число пестрых сцен и характерных фигур, множество бесподобных ландшафтов и разного рода сценической обстановки, встречаемых нами на каждом шагу, - все это дает перевес стороне картинной", - написал о "Войне и мире" Н.Д. Ахшарумов. И П.В. Анненков говорит о картине эпохи, разбитой на множество этюдов...

У Ю.Ф. Карякина сказано, что Достоевского надо слушать, вслушиваться в интонации голосов героев. Толстого необходимо видеть, представлять зрительно. Он изображает сочный, пышный праздник жизни, создает буквально врезающиеся в память зрительные образы. Его прозу, как художественную, так и философскую, отличает материальность, чувственность, предметность повествования: "Готово, барышня, - говорила горничная, двумя пальцами поднимая подшитое дымковое платье и что-то обдувая и потряхивая, высказывая этим жестом сознание воздушности и чистоты того, что она держала".

Толстой описывает героев по-разному, зависимости от их особенностей и склады. Мы никогда не узнаем как одевалсяАндрей и как выглядела комната Пьера, но это и не нужно. Героев, живущих жизнью духа, писатель характеризует через мысли, а тех, кто погружен в мир чувственный (Ростовых, Ахросимову) - через быт, вещи. Вспомним знаменитый сундук - место печалей женского молодого поколения дома Ростовых. *** "Анализ состоит в показе разновосп-риятий" (В.Б. Шкловский).

Герои "Войны и мира" с разных страниц, сами того не зная, соглашаются друг с другом или вступают в спор. Толстой как бы включает разные каналы телевизора жизни и находит удовольствие в забавных совпадениях обрывков разных, внешне никак не связанных сюжетов. На самом же деле эта перекличка чувств, мыслей, разговоров, сюжетных линий глубоко продумана. Она создает полноту и многогранность действия. Повара Кутузова зовут Тит. "Тит, иди молотить!" - дразнят его. Эта шутка повторяется дважды. Первый раз она звучно разносится в застывшем ночном воздухе.

Туманная ночь накануне Аустерлиц-кого сражения отдана Андрею, его молодым, взволнованно пульсирующим честолюбивым мечтам. Спустя некоторое время ее слышит Николай Ростов сквозь грохот обозов поспешно отступающей армии. Непритязательная шутка, как простенькая мелодия, неожиданно вторгается в сонату и в военный марш, она объединяет судьбы разных людей, связывает их с жизнью народа, заставляет проводить параллели, придает происходящему особый смысл. От шутки до шутки - один день, день оглушительного и позорного поражения, крушения надежд, день, переломный для Андрея, день тысяч смертей, день бесчисленных страданий, но... жизнь продолжается, она течет, подчиняясь вечным, только ей известным ритмам, она оскорбительно равнодушна ко всем проектам императорских штабов, к мелким "политическим" победам и поражениям и даже к смертям. Она равнодушна к метаниям Андрея и Пьера, к слезам Александра I, к страданиям Николая Ростова, к гибели какого-то безвестного рыжего артиллериста...

Пестрота трогательных своей хрупкостью человеческих жизней тонет в могучем естественном потоке, растворяясь в нем... И множество других драгоценных мелочей, незаметных при первом чтении, становящихся потом маленькими открытиями, подарками Толстого читателю, рассыпано по страницам "Войны и мира"... Умение искусно читать неожиданно связывает Соню с француженкой Бурьен, заставляет сравнить их. Безобразная сцена давки у царского балкона напоминает эпизод нелепой гибели улан при переправе через Вилию и проводит параллели между двумя, казалось бы, столь разными императорами. *** Показывая причудливые сплетения судеб, о которых и не подозревают персонажи, автор использует чисто художественный прием, который помогает создать впечатление независимости жизненных ситуаций от воли людей, их внешней несвободы, подчинения таинственной силе жизни.

Когда П.В. Анненков отмечал: "...недостаток развития повлиял неблагоприятно даже на историческую и бытовую сторону его (Толстого. - Е.В.) произведения", он имел в виду отсутствие развития действия, несоответствие новой литературной формы, созданной Толстым, традиции романа. Но для Толстого развитие действия означало бы изображение развития внутреннего мира героев. Не только огромный объем переваренного эпопеей исторического материала помешал этому. В "Войне и мире" писатель применяет принципиально новый для себя механизм изображения сознания. (В первую очередь это касается Пьера и Андрея - героев, противостоящих той самой таинственной силе жизни.) В "Истории одного дня" .сознание изображено как непрерывный поток. Мысль человека "суверенна", она, по выражению Поля Валери, сама себя оплодотворяет и вынашивает и в своей работе лишь отталкивается от событий внешнего мира. Мысль Андрея и Пьера очень часто как бы определяется внешними событиями.

Непрерывная нить развития души, постепенный процесс ее вызревания подразумевается, но не изображается. Будь она изображена, личность с ее восприятием истории неизбежно выдвинулась бы на первый план, тогда как автор ставит своей целью описать жизнь общественную, роевую, чувствует себя первооткрывателем и исследователем "мысли народной". Толстой показал узлы сознания, всегда связанные с внешними событиями (ранение Андрея, встречу Пьера с Баздеевым и т. п.). Создается иллюзия сильнейшей зависимости душевной жизни человека от внешних причин. Узлы сознания - это вехи в развитии героев, которые всегда связаны с кардинальными изменениями в направлении их душевной работы.

Натура не подчиняет себе происходящее, а, наоборот, повинуется ему. В результате создается впечатление развития толчками. После каждого толчка герой движется некоторое время в заданном направлении, а когда движение исчерпывает себя, следует новый толчок. Узлы сознания Андрея: Аустерлиц -разговор с Пьером - первая встреча с Наташей - бал, опять Наташа - измена Наташи - ранение, встреча с Анатолем. Напряженность такого метода психологического анализа в неполноте описания внутренней, душевной жизни человека, не в той неизбежной неполноте, которая присутствует в любом изображении человеческой души, а в неполноте "умышленной", преднамеренной. *** В "Войне и мире" Толстой показывает личность в особенной нравственной системе координат. Привыкнув к ней, мы начинаем говорить на одном языке с писателем, понимаем его с полуслова, проникаемся симпатией к его интимной манере описания, благодаря которой открытия, им сделанные, кажутся нашими собственными. Вслед за грохотом зацепленного и поваленного стула появляется раскрасневшаяся от быстрого бега Наташа.

Пьер имеет вид "чего-то огромного и несвойственного месту". Любимые герои Толстого обычно не в ладу с миром вещей. Зато Борис, даже встречая после длительной разлуки Николая, не забывает поддержать падающие шахматы, а Соня никогда ничего не уронит, не заденет, не опрокинет. Неловкость, неуклюжесть Николая и Пьера в обществе вызывают симпатию Толстого, которому все эти проблемы молодости были хорошо знакомы. Достаточно почитать его дневник: "У Колошиных скверно вышел из гостиной, слишком торопился и хотел сказать что-нибудь очень любезное - не вышло... С Пуаре опять конфузился".

Напротив, ловкость, светская грациозность и непринужденность вызывает отчуждение автора (а с ним и читателя) от героев. "Два молодые человека, студент и офицер, друзья с детства, были одних лет и оба красивы, но не похожи друг на друга. Борис был высокий белокурый юноша с правильными тонкими чертами спокойного и красивого лица - Николай был невысокий курчавый молодой человек с открытым выражением лица. На верхней губе его уже показывались черные волосики, и во всем лице выражались стремительность и восторженность. Николай покраснел, как только вошел в гостиную. Видно было, что он искал и не находил, что сказать. Борис, напротив, тотчас же нашелся".

В этом отрывке, построенном на контрастах, слово "красивый" в первый раз использовано в общем его значении, а затем противопоставлено открытости лица Николая. К телесной красоте Толстой относится по-средневековому настороженно, несколько враждебно. Его красота - это "божественная грация души", светящаяся в глазах. Нравственное кредо писателя - простота, добро и правда. Красота по своей природе вненравственна, поэтому здесь Толстой ее не называет. *** "Времени нет, есть только мгновение.

А в нем-то, в этом мгновении, вся наша жизнь. И потому в одно это мгновение надо полагать все свои силы", - напишет Толстой много позже в "Пути жизни". В.Я. Лакшин отмечает: "У Толстого очень яркое чувство настоящего времени... В художественных сценах "Войны и мира" - ощущение единственного мига, свершающегося сейчас, проживаемого и не отгоревшего". Раствориться в мгновении, забыться, захлебнуться им - высшее наслаждение героев Толстого; в этот миг они наиболее полно живут и чувствуют.

Ощущение свободы, по теории Толстого, ярче всего в момент совершения поступка. Сделанное нами сейчас кажется нашим произволом, совершенное двадцать лет назад воспринимается уже как необходимость, неизбежность. *** Наполеон и Кутузов в "Войне и мире" -исторические антогонисты. Болконский и Каратаев - Личность и Антиличность, нравственные полюса эпопеи. Болконский стремится подчинить мир явлений своему внутреннему миру, руководить событиями, что в глазах Толстого так же нелепо, как если бы лист пытался управлять ветром. Андрей остро чувствует границы своего "я", вбирает мир в себя, тогда как Каратаев растворяется в мире. По меткому наблюдению Валери, теории художника всегда толкают его любить то, что он не любкт, и не любить того, что он любит.

Теория Толстого заставляет его принять сторону Каратаева, который по-человечески чужд и непонятен писателю. *** Болконский имеет практическую жилку, он легко входит в любую жизненную колею и блестяще в ней обустраивается. Он одинаково добросовестно и талантливо занимается государственной деятельностью, управлением усадьбой, армейской службой, но не может целиком отдаться делу. В его душе всегда остается уголок для самолюбия. Однако в Андрее нет внутренней инертности, тяжести привычки, душевной оседлости. Все его существо подчинено воле, ему не приходится бороться с самим собой. Это отличает его от Пьера и духовно отчуждает от самого Толстого, который всю жизнь воспитывал и наказывал себя, закалял свою волю, искоренял слабость.

Толстой и Болконский родственны, но у них разная группа крови. *** "...человек, играющий роль в историческом событии, никогда не понимает его значения. Ежели он пытается понять его, он поражается бесплодностью" (Л.Н.Толстой). И Андрей с его рационалистическим умом, его потребностью во все вникать и все анализировать исторически бесплоден. Он, мечтавший изменить мир, умирает тихо и незаметно, как испаряется капля воды, и оставляет только сына да след в памяти любивших его. В суровых условиях, созданных автором для героев-личностей, Андрей не может в полной мере проявить себя. *** Вся жизнь Андрея - это попытка выйти из предначертанного круга, борьба с необходимостью. Безличное таинственное "Оно" открывается ему сперва как спокойное величественное небо и уничтожает суетные, тщеславные намерения.

Но Андрей не терпит подчинения и не хочет смириться, слиться с людской массой, он хочет сохранить самого себя. Для него участие в истории означает сознательную деятельность с установкой, на лидерство. Жизнь без свободы самоопределения, без чувства собственной значимости, превосходства для Андрея бессмысленна, никчемна и унизительна. Недаром Марья называет гордость главным пороком брата. Почувствовав, что под этим торжественным небом с тихо ползущими облаками всякая деятельность ничтожна, Андрей уходит в скорлупу и придумывает философию недеяния. Следующий виток его жизненной спирали начинается с разговора о Боге и загробной жизни с Пьером.

Именно вера в личное бессмертие, проснувшаяся в Андрее после этой беседы, дает ему силы для новой и последней попытки повлиять на "общий ход вещей" - на этот раз в сфере государственных начинаний Александра I. И снова крах, и снова таинственное "Оно" - теперь это любовь, любовь ко всему, любовь, отрицающая жизнь, любовь, отрицающая любовь к Наташе. Любить всех - для Андрея значит не любить никого. С уничтожением страстей, привязанностей, честолюбия его личность размывается, пропадает главная изюминка жизни, ее очарование. Любовь уничтожает для Болконского остроту и пряность бытия. Любовь -ато конец поиска, который для Андрея становится и концом пути. "Новое отрадное и успокоительное чувство охватило его, когда он, глядя на этих девочек, понял существование других, совершенно чуждых ему и столь же законных человеческих интересов, как и те, которые I.иг ими-I п его" (Л.Н.Толстой). Андрей замкнут на себе, на своей внутренней ЖИЗНИ, Его обращение к миру начинается исподволь, быть может, именно с этого острого ощущения жизни чужих ему девочек, нарвавших неспелых слив в господской оранжерее. *** Борьба Андрея и Платона продолжается после их смерти в душе Пьера Безу-хова.

В Пьере совмещаются и вступают в конфликт разум Болконских и инстинкт Ростовых ("диспозиция" в "Войне и мире" достаточно симметрична и рационально продумана). Поиск Пьера - это поиск своего места в жизни. Драма его - это драма выбора. Судьба его - это идейная ось эпопеи, хотя она почти не выделена композиционно. На Пьере сходятся все лучи; Наполеон, Баздеев, князь Василий, Платон, Андрей пытаются привлечь его на свою сторону. Но податливый Пьер как губка вбирает все впечатления и остается самим собой.

Эта незакрепленность, изменчивость Пьера делают его универсальным человеком Возрождения, который сам по себе пока ничто, но-способен стать всем (Пика делла Мирандола). *** Отличительная черта Пьера - его массивность. Она выделяет его из толпы. Толщина Безухова враждебна миру вещей, ей тесно в салонах и гостиных, она свидетельствует, что Пьер не нашел еще настоящего своего места, где ему было бы вольготно и привольно. Эта как бы повышенная телесность Пьера уравновешивает его духовную мощь. Толщина тянет вниз, подавляет и сковывает. Она - символ обжорства, пьянства, разврата - всего темного, что есть в Пьере и с чем он борется. *** Борьба духа и плоти хорошо знакома Толстому. Его титаническая воля много лет держала в узде сильное, жаждущее чувственных удовольствий тело.

Дух победил явно при помощи знаменитого толстовского самоусовершенствования, а плоть одержала победу тайно. Отсюда стремление духовно опроститься, неприятие культуры ради слияния с "природной" жизнью народа. В своем отрицании искусства Толстой уподобился богачу, который, страдая от того, что он так богат, а вокруг нищета, уничтожил бы свои несметные сокровища. *** Вернемся однако к Пьеру. Страдания и лишения помогают ему преодолеть свое тело. После освобождения из французского плена он ни разу не назван толстым. Духовное начало одерживает победу. *** Жизненный путь Пьера закручен спиралью.

От Андрея он уходит к Каратаеву и снова возвращается к Андрею, но уже на новом витке, на другом уровне. Идеалы декабризма - это и идеалы Андрея, идеалы личности, далекие от народа и не понятные ему. Толстой прямо говорит, что Платон Каратаев не одобрил бы тайного общества. Николенька Болконский, сын Андрея, спрашивает, согласился бы его отец с новыми взглядами Пьера. Пьер отвечает утвердительно, но "неохотно". И в это слово вмещает отношение автора к декабризму. Мы узнаем, что Безухов не уверен в правильности того, что делает, не чувствует себя вполне "чистым".

Это наше наблюдение подкрепляется следующим замечанием Толстого: "Ему казалось в эту минуту, что он был призван дать новое направление всему русскому обществу и всему миру". Пьер снова мыслит благородно-самолюбиво, как Андрей, мечтает облагодетельствовать человечество, возвеличить себя. Толстой подчеркивает это, называя рассуждения Пьера самодовольными. А декабристы разве не тот же "союз вольных каменщиков", по-новому преломленный и заново пережитый на новом витке жизни Пьера? *** Судьба Андрея и Пьера трагична. Они не властны не только над историей, но отчасти и над собственной душой. Строить даже свою жизнь собственной волей они не могут: концепция Толстого не допускает этого.

Единственным человеком, способным влиять на ход событий, кажется старик Болконский. Это человек более цельной екатерининской эпохи, не знавшей острых противоречий и конфликтов Андрея и Пьера. Он создает собственный маленький, независимый мир, лысогорское поместье и управляет им. Но таинственная сила жизни в образе французского нашествия одним щелчком сметает карточный домик, который он строил и украшал много лет с трудолюбием и любовью. Однако не только она виновата в крушении жизни Болконского.

Исподволь внутри него самого шло постепенное опустошение. Таким образом, трагедия князя Болконского в невозможности противостоять воле Провидения и в саморазрушении. Разум и одиночество в чистом виде так же уничтожают личность, как инстинкт и рой. *** Первоначально по замыслу Толстого одним из главных героев будущей эпопеи должен был стать молодой Александр I. Именно его автор собирался противопоставить Наполеону, именно в его восприятии хотел показать важнейшие события эпохи. Набрасывая в дневнике схему будущего произведения, Толстой писал: "Планы возрождения Европы. Аустерлиц, слезы, раненые.

Нарышкина изменяет. Сперанский, освобождение крестьян". Александр как человек интересен Толстому тем, что в нем, по мысли писателя, индивидуальность с ее обостренным восприятием происходящего соединяется с мудрым подчинением духу народному. Но от этого замысла в процессе работы пришлось отказаться. Писатель чувствовал, что слияния Личности и Роя в Александре не получается, и в результате отдал первое Андрею вместе с Аустерлицем, Сперанским и освобождением крестьян, второе - Кутузову и Каратаеву.

Обобранный российский император оказался несколько неуместной, бледной фигурой на ярком полотне романа. В конечном итоге он представляется хорошим человеком, искренне играющим свою роль, искусственную и призрачную. *** Тон интимности, родственности, лю-бовности чувствуется постоянно или просвечивает временами, когда Толстой говорит о Пьере, Николае, Наташе и Андрее. Особенно много личности Толстого в Бе-зухове. Пьер - это толстовский поиск, толстовские колебания, одиночество. Пьер один, он ни с кем не связан, он вне семьи и вне всякой постоянной среды. Его критический наивный взгляд, яркость чувств и эмоциональность, философский восторженно-серьезный склад натуры - все это черты самого Толстого.

Болконский дорог писателю скорее как герой, а не как часть собственной души. Быть может, поэтому Толстой "допускает" его смерть. Зато о Николае Ростове он говорит тепло и проникновенно, как о родном человеке. Если Пьер - это Толстой по душе, уму и характеру, то Николай - по положению в обществе, темпераменту, горячности, вспыльчивости. Николай - это Толстой в семье, Толстой, лишенный "грозного дара" правдоискательства. Равенство "Толстой-Личность-Николай Ростов" справедливо без всяких натяжек. *** Николай, распоряжаясь в своем имении, полагается в первую очередь на дух крестьян, а не на новые машины и труды по агрономии. Применение стратегии Кутузова оказывается плодотворным и в помещичьей практике. *** "Николай почувствовал себя поставленным в тупик.

Это еще больше рассердило его, так как он в душе своей не по рассуждению, а по чему-то сильнейшему, чем рассуждение, знал несомненную справедливость своего мнения". Спор между Николаем и Пьером - это прежде всего спор в душе Толстого. О чем этот спор? Все о том же: не о тайных обществах, не о декабризме, а о личности. Приведенная выше цитата сразу дает понять читателю, разобравшемуся в системе нравственных ценностей "Войны и мира", что Толстой-мыслитель склонен согласиться с Николаем.

Интересно, что Николаем движет "что-то сильнейшее, чем рассуждение", а значит, чувство. Толстой же соглашается с ним разумом, тогда как чувством он скорее на стороне Пьера, отстаивающего свою точку зрения при помощи логических доводов. Ну что тут скажешь! Именно в противоречивости Толстого его своеобразие, его тайна. *** В "Войне и мире" Толстой по-новому, используя огромный литературный опыт своей эпохи, интерпретировал любимую пушкинскую тему: разбушевавшаяся стихия, падение кумиров, народ. То, что Пушкин очертил размашистыми артистичными штрихами. Толстой просветил психологическим рентгеном, изучил аналитически. (Его произведение - плод совместной работы и творческого соперничества художника и ученого). Стихия разбушевавшегося в романе, - это конечно же, таинственная сила жизни.

Писатель много раз сравнивает ее то с бурным морем, раскачавшим утлые суденышки людей, то с потоком. Кумир-Наполеон, упавший под натиском этой стихии, неизбежно должен уступить место новым верованиям... Личность, теснимая извне, потерявшая нравственный ориентир с падением идеалов, казавшихся некогда незыблемыми, слаба и беспомощна. Стихия показана в момент своей наивысшей мощи. Личность обречена на поражение. *** Какое-то время Толстой думал назвать свое произведение: "Все хорошо, что хорошо кончается". Название, скорее подходящее для комедии Островского.

Как уже было сказано выше, в этой эпопее писатель попытался сгладить и, насколько это возможно, примирить противоречия своей души, своих взглядов на жизнь. И чтобы достичь этой возрожденческой гармонии, он обратился к "делам давно минувших дней", к времени, названному впоследствии русским Ренессансом. Толстой сумел выстроить свой цельный, прекрасный, гармонический мир, но напряжение, которым была достигнута эта гармония, осталось. И символично название произведения. Чтобы сохранить себя, личность в "Войне и мире" должна балансировать на грани между естественной и искусственной жизнью, одиночеством и роем, разумом и чувством, несмотря ни на что, сопротивляться воле провидения.

Геннадий КРАСУХИН

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Бердяев Н.А. Философия творчества, культуры и искусства, в 2 т. М„ Искусство,' 1994. 2. Боткин Л.М. Леонардо да Винчи и особенности ренессансного творческого мышления. М., Искусство, 1990.

3. Роман ЛЛ.Толстого "Война и мир" в русской критике (статьи Анненкова П.В., Страхова Н.Н., Ахшарумова НД,.). Л., Изд. Ленингр. ун-та, 1989. 4. Шкловский В.Б., в 2 т. М., Худ. лит., 1983. . 5. Карякин Ю.Ф. Достоевский и канун XXI века.

М., Сов. пис, 1989. 6. Валери П. "Об искусстве". М., Искусство, 1976. 7. Лакшин В.Я. Биография книги.

М„ Современник, 1979.